Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века - Виталий Тимофеевич Бабенко

У кого совесть накраплена и подрезана, как шулерская карта, тому поневоле надо искать утешения не в молитве, а в гадании. С этим намерением пришпорил Бруно вороного и по заглохшей траве помчался в лес дремучий. Густел лес!.. вечер темнел… ветви хлестали в глаза. Барон ехал далее и далее. Наконец очутился он перед избушкой, как говорится, на курьих ножках, что от ветра шатается и от слов поворачивается. – Стук, стук!

– Отопри-ка, бабушка!

Вот отворила ему двери старая чухонка, известная во всем околотке чародейка и гадальщица. Кошачий взгляд, волоса всклоченные и по пояс. На полосатом платье навешанные побрякушки, бляхи и железные привески придавали ей страшный вид, и трудно бывало разобрать ее голос от скрипа двери. Слава шла, что она заговаривала кровь, сбирала змей на перекличку, знала всю подноготную, что с кем сбудется, а прошлое было у ней, как в кармане. Рассерди-ка ее кто!.. так запоешь курицей по-петушьему или набегаешься полосатой чушкой.

– Кого занес ко мне буйный ветер? – сказала она, продирая глаза, задымленные лучиной.

– Не ветер, а конь завез меня, – отвечал барон, влезая сгорбившись в хижину, каких и теперь для образчика осталось не менее прежнего.

Солнечные лучи встречались в кровле с дымом, проходили внутрь, можно сказать, копченые. Две скважины, проеденные в стене мышами, служили вместо окон. В одном углу складена была без смазки каменка, от которой копоть зачернила все стены, как горн. Наконец, вместо всех мебелей в углу лежала рогожка, а у печки лопата: может быть, воздушный ее экипаж – в звании труболётной ведьмы.

– Погадай мне, старая карга, – закричал барон старухе… – Брысь! брысь!

К нему в это время прыг на шею черная кошка, да и царап лапой за усы. Барон вздрогнул нехотя, и когда сбросил ее долой, то сам слышал, сам видел он, как из шерсти ее затрещали искры, так что по руке у него мурашки забегали.

– Знаю, о чем хочешь ты ворожить, – сказала с злобной усмешкой колдунья… – Ты получил весть о добыче, когда гнал по лисе, – теперь хочешь сам сыграть лисицу на море!.. ведаю, что было, угадаю, что будет… но в последний раз, в последний раз, Бруно!

Барона кинуло в пот и в холод, когда он услышал эти подробности… «В ней сам черт сидит», – подумал он. Между тем она почерпнула в козий рог воды и долго нашептывала, уставив на воду страшные свои очи, – вдруг вода зашипела, вздымилась, утихла, и вещунья слово за слово, вся дрожа, будто не своим голосом, говорила:

– Рыцарь Бруно, твой поход будет успешен – спеши, не медли… ты приложишь новые добычи, новые грехи к прежним… светел твой нагрудник… гладок он…

– Я думаю, что гладок, – ворчал про себя Бруно, – на нем кованая муха не удержится.

– Я вижу на нем кровь… – продолжала старуха.

– Не бойся, он не промокнет.

– Нет, он проржавеет…

– А на что ж у меня оруженосец? Пусть-ка он не вычистит моих лат, так я ему вылощу спину. Скажи-ка мне лучше, бабушка, ворочусь ли я домой?

– Домой? да, ты возвратишься туда, откуда отправишься… и потом ляжешь спать под крестом, в головах зеленые ветки. Слышишь ли колокол?.. это похороны, это свадьба… Слышишь ли поют со святыми упокой и ликуй!

Мороз подрал по коже рыцаря… он робко оглянулся, прислушался, – но ничего не слыхал, кроме мяуканья черной кошки.

– Вот тебе шиллинг, – сказал он, бросаясь вон, – но колдунья оттолкнула его рукой…

– Я получу от тебя их десяток, когда ты воротишься… Ступай: конь и судьба ждут тебя за порогом.

Бруно поскакал, не оглядываясь. «Она рехнулась, – думал он… – впрочем, я нередко сплю под плащом рыцарским, а если ворочусь к Духову дню – так и подавно в головах будут березки. Да что за свадьба, что за похороны? Тьфу, пропасть! мало ли у меня знакомых!»

Наутро, когда встало солнышко, паруса разбойничьих его лодок чуть белелись на взморье.

Долго ли, коротко ли, далеко или близко воевал барон, – не знаю. Только уж под вечер поднимался он на крутой берег к за́мку, в самом том месте, где ручей впадает в море.

– Вот я и воротился удачно, – говорил Бруно своему оруженосцу. – Роберт, снеси же эти 10 шиллингов старой колдунье и скажи, что в ее вздорном предвещании было немножко и правды. Скажи ей, что я подобру-поздорову весел, как именинник.

Очень видно, однако ж, было, что его веселье сродни печали. Кто после отлучки воротится домой, оставя там женщин, у того поневоле забьется ретивое, подходя к порогу… каких вестей, каких гостей там не найдешь!! Так и у барона защемило сердце недаром: не успел он пройти по берегу десяти шагов – глядь…

Признаюсь, господа, что тут он увидел – так вскипятило бы кровь и у самого хладнокровного мужа… барон видит: жена его сидит рядом с племянником рука в руку, уста в уста. Обуян, задыхаясь от гнева, стоял он перед любовниками, а те его и не заметили, как будто над ними воспевала райская птичка. Бруно не верил глазам своим. «Как? тот племянник, которого он бросил в тюрьму на голодную смерть, – теперь перед ним в полном вооружении? Этот смиренник целуется с Луизой, которая с трудом подымала ресницы при мужчинах… кровь и ад!.. нет, это не сон, не дьявольское наваждение!» Затопал он ногами, заревел, – и если б не бряканье лат его, то, верно бы, любовники кончили жизнь на этом поцелуе. Да нет. Регинальд успел вскочить и принял меч на свой меч: схватились рубиться – искры запрыгали… удар в голову, – и оглушенный Бруно, как сноп, свалился на траву.

– Теперь ты в моих руках, злодей, – говорил Регинальд, привязывая его к дереву… – Пришел конец твой. От меня, брат, не проси и не жди пощады, ты сам никому не давал ее. Ты выучил меня лить невинную кровь по своей прихоти, так теперь не дивись, что я хочу напиться твоей, из мести. Помнишь ли, что ты лишил меня имения и воли, помыкал родного, как служку, унижал, обижал, презирал меня, наконец отнял мою невесту и довел до того, что я сгубил свой покой и чистоту совести… Ты уничтожил злодейски всё, что для души дорого на земле и лестно на небе… Ты бросил меня на голодную смерть… Ты мучил, терзал этого ангела, спасителя моей жизни, которого не ценил, не стоил. Что оставалось мне, кроме боя? Даже и суд Божий поединком мне воспрещен был с дядей. Но Бог велик – ты пал – ты погибнешь!

Надо было видеть тогда