Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

Да, не один человек владеет другим человеком… Народ владеет народом и распоряжается им, как злой дух, и живет народ под чужим гнетом и даже не замечает его. Но наступает момент, когда он поймет, сознает и тогда поднимется и сбросит чары злого духа, стряхнет ненавистные узы и встанет светлый и здоровый… Вы знаете, что объявлена война с Германией?

– Да? А я все с собой вожусь, и до меня словно ничего не доходит, – простонала Варя.

– Варвара Анисимовна, Варя, а не пробовали вы молиться? – как-то робко спросила Таиса, наклоняясь к ней.

Варя подняла голову и странно посмотрела на Таису.

– А вы… вы верите, Таиса?

– Верить стала. Иначе у меня силы не было, – словно конфузясь, сказала Таиса. – У человека может быть много силы, большая власть над самим собой и над людьми, но если нет у него веры – и он не любит, не жалеет, – первая неудача, неисполнение желания, наконец, болезнь лишат его и силы, и бодрости душевной, и он ослабеет, и неоткуда ему в минуту слабости почерпнуть новой силы.

А когда веришь – тогда знаешь, кого звать, у кого просить, – это окрыляет, и сила будет всегда.

Она опять ласково погладила Варю по голове и, нагнувшись, поцеловала ее горячий лоб.

– Вот, как во сне, – улыбнулась Варя дрожащей, робкой улыбкой. – Как во сне я обнимаю вас, и вы целуете меня. Тая, Тая – моя сестрица милая! – крикнула Варя, залившись слезами!

Таиса крепче и крепче прижимала к своей груди голову Вари, стоящей перед ней на коленях, а Варя плакала громко, как плачут в деревне простые крестьянки. Она голосила и причитала. И казалось, что в горе своем открыла она какие-то двери, и витавшие где-то там души ее умерших бабушек и прабабушек ринулись через эти двери в ее душу и говорили, и кричали из уст этой изящной образованной барышни.

Все, что стонало когда-то в глубине скитов, все, что выкликалось перед царскими вратами бедных церквей, что выплакивалось на родительских могилках деревенских кладбищ – все выливалось в тех же выражениях, интонациях и словах, здесь, на пушистом ковре нарядного будуара.

…И злой дух покинул тело одержимой.

* * *

В тот день, когда Ремин решил добиться свидания с Варей, она тоже пришла к решению ехать немедленно к тетке в Стрельну и оттуда написать ему. Написать прямо, коротко и попросить прощенья.

Она себе самой казалась какой-то странно-легкой.

Что-то в душе еще болело, но болело уже за других: за Дору, за Ремина и даже за отца.

Она оделась как-то поспешно, отправила на вокзал дворника с саквояжем, а сама пошла пешком купить тетке ее любимых конфет и удивлялась, что она вспомнила об этих конфетах и что вот ей не лень идти и купить их.

Улица показалась ей как-то особенно оживленной, праздничной.

«Ах, да ведь война объявлена», – вспомнила она, увидав кучку людей на углу.

Читали вывешенные объявления о сборе запасных и телеграммы. Ее охватило какое-то сложное чувство: это был страх и тревога и вместе с тем умиление и восторг – все вместе.

Все эти давно не испытываемые ею чувства нахлынули как-то сразу и ошеломили ее.

Крики на Исаакиевской площади заставили отхлынуть туда толпу, и Варя пошла было со всеми, но сразу остановилась, схваченная за руку.

– Ты! Не сердись, прости! Я хотел покончить с собою, да видишь, теперь вот призвали… Я лучше… все-же с пользой… Не сердись, я ведь только проститься.

Она в первую минуту не поняла, чего хочет от нее этот кавалерийский солдат, но потом, узнав Василия Моисеенко, она инстинктивно вырвала руку и стала переходить Почтамтскую.

– Пойми, я только проститься, – говорил с отчаянием Моисеенко, идя за нею. – Ведь я ухожу на войну, ведь… Сжалься же…

Он опять схватил ее за руку.

Варя обернулась к нему и увидела в двух шагах от них Ремина.

– Что такое? Варвара Анисимовна, что случилось? – спросил он, бросаясь к ней. – Что тебе надо? – крикнул он Моисеенко, приподнимая палку.

Варя быстро схватила его за руку.

– Оставьте, – сказала она резко.

– Но этот солдат…

– Этот солдат мой любовник!

Она перевела дух и заговорила спокойно:

– Я очень виновата перед вами, Алеша. Я поступила как самая последняя потаскушка. Я была влюблена в Леонида Чагина – долго была влюблена. Это даже была не любовь, а гипноз какой-то. По его приказу, для него, я написала вам, но в последнюю минуту судьба меня не допустила лишнюю подлость сделать и вас погубить. Я собиралась вам все это написать, но вот теперь каюсь вам – раз уж встретились. Я была для вас злым духом, как тот для меня… Простите меня, Христа ради.

И она вдруг поклонилась Ремину в пояс, даже тронув рукой панель, как учила ее маленькую бабушка, потом выпрямилась и, не глядя ни на Ремина, ни на Моисеенко, пошла на площадь к собору.

Толпа на площади все прибывала и прибывала, и Варю оттеснили на паперть собора.

Она отдалась этой толпе, чувствуя какую-то небывалую умиленность. Ей вдруг захотелось войти в собор, и она вошла и, торопливо пройдя мимо кланяющихся сборщиц, направилась к алтарям.

Дойдя до решетки, она остановилась.

Кругом было тихо, только с площади доносился неясный гул.

Перед ней, чуть-чуть освещенные немногими свечами, блестели украшения богатого иконостаса, уходящего под темные своды.

Грандиозные фигуры образов были чуть-чуть видимы, и лишь золотой фон кое-где поблескивал местами.

Варя стояла неподвижно, глядя на образ Исаакия Далматского.

Рядом с ней в высоком монументальном подсвечнике теплилась только одна тоненькая свечечка.

Свечечка, тихо потрескивая, горела каким-то трепетным живым огоньком.

Варя, охваченная своими новыми чувствами, сжимая руки, глядела вверх. Ей казалось, что все прошлое, тяжелое и душное, клубясь, уходит куда-то и начинается новое, легкое и светлое, и Варя, казалось, вся ушла в это чувство. Она крепко прижала руки к груди.

Ей захотелось броситься за эту решетку, туда, ближе к этим образам, упасть на колени, плакать и благодарить кого-то.

Она даже вздрогнула от звука тяжелых шагов, с каким-то бряцанием остановившихся за нею.

– A, это ты опять! – сказала она, словно очнувшись.

Моисеенко молчал.

Она стояла немного выше его, на ступеньке, и смотрела на него рассеянным взглядом.

– Варя, – заговорил он прерывающимся от слез голосом, комкая в руках фуражку. – Варя, ведь я только проститься. Я пойду смело и спокойно и, может быть, не вернусь. Я прошу тебя… прошу, может быть, перед смертью прошу… Скажи хоть ласковое слово… Видишь, как я тебя люблю… Неужели