Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

не кряхтит, а только, Леонид Денисович… как-то сегодня не надо говорить этого… – сказал Трапезонов и пошел к дому.

* * *

Дора и Тая, обнявшись, медленно шли домой.

Они шли, изредка меняясь фразами отрывочными и понятными им одним.

– Это война большая…

– Дa.

– Это война справедливая… Нужная война, Тая. Это надо, но сколько будет убитых… А горя! Но надо, надо. Нельзя иначе… Нельзя иначе жить… Это война святая… Война против войны, Тая. Тая, как хорошо, что мы молоды, здоровы, свободны! Как хорошо, что у меня много денег!

Я все отдам… Тая. Питательный пункт или лазарет? Где? Как лучше? Я бы хотела…

Она не договорила, – быстрые поспешные шаги раздались за ними.

– Вы ее нашли? – послышался взволнованный голос Ремина.

Тая и Дора остановились.

Ремин тяжело дышал.

– Где ты была, Дора? – спросил он, тревожно смотря ей в лицо.

– Я была у дворца. Какой подъем! Как хорошо, Алеша! – сказала она восторженно, схватив его за руку. – Играли Сербский гимн и Марсельезу, и знаешь…

Она вдруг, словно вспомнив что-то, выпустила его руку и, прижавшись к Таисе, заплакала.

– Дора… Дора, прости меня, – сказал Ремин дрожащим голосом. – Я тебе скажу правду… да, я полюбил другую, я…

Она решительно подняла голову:

– Не надо, Алеша… Ну пусть… Не рассказывай, я прощаю, теперь все всё должны простить. Это мое горе маленькое в сравнении… Что я такое, когда… Я не хочу даже думать о себе. Давай руку, Алеша. Я уеду с Таисой.

Ах, не надо… не надо думать о том, что было. Желаю тебе счастья.

Может быть, и ты «туда» пойдешь… Вот Степан наверно пойдет. Может быть, за обоими придется ухаживать… Теперь все одинаковы. Ну что же мы тут стоим, пойдемте домой.

* * *

За чаем Ремин все время пристально смотрел на Дору.

Она нервно, восторженно, но гораздо спокойнее вчерашнего говорила о войне, и он делался все спокойнее и спокойнее.

Да, Леонид прав – Дора не из тех, чтобы долго задумываться над чем-нибудь, – по ней все скользит.

Но по мере того, как он успокаивался за Дору, – другое беспокойство охватывало его все сильнее и сильнее, беспокойство за ту, другую.

Что с нею? Он пришел в три часа – ведь она звала его.

Он пришел, и ему сказали, что она больна. Что случилось?

Он встал из-за стола и вышел в сад.

Не было ни малейшего ветерка, было жарко, откуда-то еще доносились восторженные крики.

Ремин стоял, закинув голову, и думал о сегодняшнем дне.

Он его прожил в каком-то тумане, и даже эта грозная надвигающаяся война не рассеяла его.

«Варя, Варя, пойми, как я тебя люблю!» – почти вслух сказал он.

Завтра он увидит ее – все объяснится, и будет счастье – настоящее счастье.

* * *

Едва Ремин ушел с террасы, как Дора тоже поспешно поднялась.

Разговаривая с Таисой, она прошла к себе в комнату.

Но едва дверь за ними затворилась, она пошатнулась и, упав лицом в подушки постели, громко, горько зарыдала. Так горько, что Таиса вздрогнула.

– Дора, Дора, девочка моя, – становясь на колени и гладя ее по голове, шептала она, тоже вздрагивая от слез.

– Ничего, ничего, – прерывающимся от слез голосом шептала Дора. – Может быть, так и лучше, теперь я буду жить для всех, а не для одного.

Таиса смотрела на нее, и ей казалось, что лицо Доры все больше и больше становится похожим на ту фотографию, что висит всегда над кроватью Таисы.

* * *

Трапезонов, когда все ушли, остался один на террасе, дочитывая газеты, и очень удивился, увидав Леонида.

Леонид держал в руках чернильницу, листы бумаги и несколько книг.

– У меня за стеной две дамы плачут и говорят патриотические тирады – заниматься нет никакой возможности, – сказал он, усаживаясь за стол и раскладывая на столе книги.

– Время такое настало, – со вздохом заметил Трапезонов.

– Да. И уехать нельзя, эта кутерьма теперь, очевидно, начнется по всей Европе, – сказал Леонид, делая отметки.

Трапезонов смотрел на него каким-то странным взглядом.

– Вот я читал где-то, – начал он, продолжая смотреть на Леонида. – Как один ученый сидел да записывал, как люди во время землетрясения гибли…

– Это Плиний… – рассеянно сказал Леонид, роясь в книге.

– Пока его самого не пришибло, – с каким-то озлоблением почти крикнул Трапезонов.

– Что вы говорите? – поднял на него глаза Леонид.

Эти глаза были прозрачно-светлы, спокойны и выражали такую отрешенность от окружающего, что Трапезонов понял, что Леонид даже не слышит его слов.

Он постоял с минуту и ушел в дом.

* * *

Ремин уже четвертый день не находил себе места, и только события дня иногда, на несколько минут, отвлекали его от мучительной мысли о Варе.

Что могло случиться с ней?

По телефону отвечала прислуга: барышня больна и к телефону подойти не могут.

Швейцар (Ремин раза два сам заходил) отвечал, что никого не принимают.

Он написал ей – она не отвечала.

В Павловск он больше не возвращался. От прислуги, приехавшей на городскую квартиру, он узнал, что Дора кланяется ему, просит собрать ее вещи. Далее прислуга сообщила, что барыня переехали в меблированные комнаты к Таисе Петровне и хлопочут об устройстве полевого госпиталя. Так прошло четыре дня. На пятый он решил опять идти на Почтамтскую и добиться свидания с Варей.

* * *

Варя на другой день совсем оправилась от своего обморока.

Эти три дня она просидела, запершись в своей комнате и принимая только полковника, который уже перевелся в действующую армию и собирался уезжать на днях.

На третий день к вечеру, после долгого колебания, она послала за Таисой.

И в этой темной комнате, обняв колени Таисы, рассказала Варя мучительную повесть своей любви и своего ужаса последних дней.

И чем крепче прижималась она к Таисе, чем откровеннее высказывалась ей, тем дальше и дальше отходило прошлое и слабли чары.

– Помогите мне, не оставьте меня, – шептала она. – Научите, что мне делать? Как поправить то, что я сделала?

– Сделанного теперь уж не поправить, – отвечала Таиса, гладя Варину голову, лежащую у нее на коленях. – Поправляйтесь вы сами, а Дора, бог даст, найдет покой и утешение, но пока она сильно страдает.

– Зачем я все это делала! Злой дух владел мною, но разве это бывает, разве это может быть? – сжала руки Варя.

– Часто нами владеют злые духи. У одного один – у другого другой. И владеют они нашими страстями: любовью, честолюбием, деньгами, но наступает минута просветления, и вырвешься из ненавистных