Смертный бессмертный - Мэри Уолстонкрафт Шелли

все, чтобы в моем сердце они не соседствовали. Душой она была мне верна, но в обхождении сущая кокетка, а я ревнив, как турок. Тысячью способов она задевала и унижала меня, но ни разу не признала себя неправой. Она доводила меня до безумной ярости, а потом вынуждала молить о прощении. Порой ей казалось, что я недостаточно покорен; тогда она угощала меня историей о каком-нибудь сопернике, которому благоволит ее покровительница. Вокруг нее толпились поклонники: веселые, богатые, одетые в шелка. На что мог надеяться в сравнении с ними бедный ученик философа?

Однажды Корнелий задал мне столько работы, что я не смог, как надеялся, вырваться на свидание. Он затеял какой-то грандиозный труд, и мне пришлось день и ночь поддерживать огонь в печах и следить за химическими препаратами. Напрасно Берта ждала меня у родника. Гордый дух ее воспламенился от такого пренебрежения; и когда я наконец урвал несколько минут из времени, отведенного для сна, и бросился к ней в надежде на утешение – она встретила меня гневно и презрительно, изругала и прогнала прочь, поклявшись, что отдаст свою руку кому угодно, но не тому, кто ради нее неспособен быть одновременно в двух местах. Она мне еще отплатит!.. Так и вышло. Из своего угрюмого пристанища я слышал, как она скакала верхом в сопровождении Альберта Хоффера. Этого Хоффера привечала ее покровительница; я видел, как все трое блестящей кавалькадой промчались мимо моего закопченного окошка. Кажется, кто-то произнес мое имя; за сим последовал издевательский смех, и темные глаза Берты презрительно сверкнули в сторону моего окна.

Ревность охватила меня и наполнила грудь обжигающим ядом. То я лил потоки слез при мысли, что никогда не назову Берту своей, то проклинал ее тысячью проклятий за непостоянство. Однако мне по-прежнему приходилось ворошить угли для алхимика и наблюдать за изменениями его непостижимых зелий.

Три дня и три ночи, не смыкая глаз, Корнелий наблюдал за своим перегонным кубом. Превращение шло медленнее, чем он рассчитывал; несмотря на нетерпеливое ожидание, сон тяжелил его веки. Вновь и вновь нечеловеческим усилием он стряхивал дремоту – вновь и вновь овладевала она его сознанием. Наконец он задумчиво оглядел свои тигли.

– Опять не готово, – пробормотал он. – Неужто пройдет еще ночь, прежде чем процесс завершится? Винци, ты бдителен – тебе можно доверять, – и ты спал, мой мальчик, ты спал прошлой ночью. Взгляни на этот стеклянный сосуд. Жидкость, что содержится в нем, нежно-розового цвета: едва она начнет менять оттенок, разбуди меня – а до тех пор я посплю. Сперва она побелеет, затем начнет испускать золотые искры; но не дожидайся этого, разбуди меня, как только поблекнет розовый цвет.

Последние слова я едва расслышал; Корнелий пробормотал их уже в полусне. Но и теперь он не вполне покорился природе.

– Винци, мальчик мой, – заговорил он снова, – не трогай сосуд, не подноси к губам! В нем зелье – зелье, исцеляющее от любви; ты ведь не хочешь разлюбить свою Берту – так берегись, не пей!

С этим он уснул. Убеленная сединой голова его опустилась на грудь, и я едва различал его ровное дыхание. Несколько минут я наблюдал за сосудом, но розовый цвет жидкости оставался неизменным. Мысли мои начали блуждать – обратились к роднику, к тысяче милых сцен, которым не суждено повториться – никогда! Слово это – «никогда» – едва не сорвалось с моих губ, и сердце наполнилось змеями и аспидами. Лгунья! – лживая, жестокая обманщица! Никогда больше не улыбнется она мне так, как в тот вечер улыбалась Альберту. Презренная женщина без чести и совести! Но я не останусь неотомщенным – о нет! – Альберт умрет у ее ног, и сама она погибнет от моей мести!.. Как гордо, как презрительно она усмехалась! О, ей известны ее власть и мое ничтожество! Но в чем ее власть? Власть возбуждать во мне ненависть? Негодование? Или… о, да что угодно, кроме равнодушия! Если бы этого достичь – если бы я мог смотреть на нее безучастно, если бы мог перенести свою любовь на более достойный предмет – вот была бы победа!..

Вдруг перед глазами блеснула яркая вспышка. Я совсем позабыл о снадобье алхимика – и теперь воззрился на него в изумлении: искры поразительной красоты, ярче сверкающих на солнце бриллиантов вспыхивали и гасли на поверхности влаги; чувства мои пленил несравненно дивный аромат; сосуд словно бы превратился в живую сияющую звезду, он прельщал взор и еще более манил вкус. Первая мысль, невольно пришедшая мне на ум: осушить сосуд, осушить немедленно! Я поднес его к губам. «Это зелье исцелит меня от любви – от мучений!» Я прикончил уже более половины сладостного напитка – самого сладостного, какой когда-либо вкушали человеческие уста, – как вдруг философ зашевелился. Я вздрогнул – выронил сосуд, – жидкость полыхнула и заискрилась на полу, и в тот же миг Корнелий схватил меня за горло, вопя:

– Негодяй! Ты погубил труд всей моей жизни!

Философ не подозревал, что я успел выпить его зелья. Он думал – и я его не разубеждал, – что я из любопытства взял сосуд и стал рассматривать, а затем, испуганный сиянием и ослепительным блеском, выпустил его из рук. Я с ним не спорил. Пламя, зажженное снадобьем, угасло, аромат рассеялся; Корнелий утешился, как подобает философу даже в тяжелейших невзгодах, и отпустил меня отдыхать.

Не возьмусь описывать сладость и блаженство сновидений, вознесших мою душу в рай в оставшиеся часы той памятной ночи. Словами не передать ни восторги сна, ни радость, наполнившую мое сердце при пробуждении. Земля казалась мне небесами; мой земной удел погружал в какой-то тихий, созерцательный восторг. «Так вот каково исцелиться от любви! – думал я. – Сегодня встречусь с Бертой – и она увидит своего возлюбленного холодным и безразличным: он будет слишком счастлив ее презирать, при этом совершенно к ней равнодушен!»

Стремительно летели часы. Философ, уверенный, что преуспел и сумеет повторить свой успех, начал заново смешивать то же снадобье. Он обложился книгами и препаратами, а меня отпустил на весь день. Одевался я тщательно; полюбовался на себя в старый полированный щит, служивший мне зеркалом, и нашел, что внешность моя чудесно переменилась к лучшему. С радостью в душе я поспешил за городские стены, окруженный красотами земли и небес. Свои шаги я направил к замку – и с легким сердцем смотрел издалека на его высокие башни, ибо исцелился от любви. Моя Берта завидела меня издали, еще на аллее. Не знаю, что за внезапный порыв взволновал ее сердце; но, едва