Смертный бессмертный - Мэри Уолстонкрафт Шелли

в доме Чинколо. Быть может, мучитель решил, что ее появление в облике юноши вызовет меньше сострадания, чем вызвала бы прекрасная женщина, подвергшаяся столь противоестественной жестокости.

В миг, когда отдернули занавеси, Коррадино молился, преклонив колени. Он увидел ее – и то, что она мертва! Сам на пороге смерти, чистый и невинный, но обреченный на позорную гибель на глазах у своего низкого, торжествующего победителя – он не жалел о той, что теперь обрела покой; его сострадание принадлежало только живым; и, поднявшись с колен, он воскликнул:

– Возлюбленная моя матушка, какое глубокое горе принесет тебе весть обо мне!

Обведя взглядом волнующуюся перед ним толпу, он видел, что даже иные из сторонников узурпатора не скрывают слез; слышал рыдания покоренных и угнетенных; сняв с руки перчатку, Коррадино бросил ее в толпу, как знак, что не отрекается от своего дела – и подставил шею под топор палача.

Многие годы после этих событий Лостендардо наслаждался высоким положением, богатством и властью. Внезапно, на вершине славы и процветания, он ушел от мира, приняв монашеские обеты одного сурового ордена в монастыре, расположенном на пустынной, холодной и сырой приморской равнине в Калабрии; беспощадным самоистязанием заслужил славу святого – и умер с именами Коррадино, Манфреда и Деспины на устах.

Смертный бессмертный

16 июля 1833 года. – Нынче памятная годовщина: завершился мой триста двадцать третий год!

Вечный Жид? – разумеется, нет. Более восемнадцати столетий пронеслось над его головой. В сравнении с ним я совсем юный бессмертный.

Только бессмертен ли я? Триста лет и три года день и ночь задаюсь этим вопросом – и не могу найти ответ. Сегодня я обнаружил в своих каштановых кудрях седой волос – верный признак старения. Но, быть может, предыдущие триста лет я просто его не замечал? Случается ведь, что люди и полностью седеют, не достигнув двадцати.

Расскажу свою историю – и пусть судит читатель. Расскажу, чтобы скоротать несколько часов долгой, бесконечно долгой и утомительной вечности. Вечность! Возможно ли это – жить вечно? Я слыхал о том, как жертва колдовства, погруженная в зачарованный сон, век спустя просыпалась бодрой и свежей; слыхал и о Семерых Спящих[83] – что ж, когда спишь, бессмертие тебя не тяготит; но это бремя нескончаемого времени, эта томительная скука бесконечно тянущихся часов! Как счастлив был сказочный Нурджахад!..[84] Впрочем, вернемся к моей истории.

Весь мир знает Корнелия Агриппу. Память о нем бессмертна так же, как и я, обретший бессмертие благодаря его искусству. Слыхал весь мир и о его ученике, что однажды, в отсутствие учителя, нечаянно вызвал демона и был им погублен. Слухи об этом происшествии, истинные или ложные, принесли прославленному философу немало бед. Все ученики в один день его покинули, разбежались и слуги. Не осталось никого, кто мог бы, сменяя учителя, поддерживать негаснущий огонь в очаге или, пока тот занят чем-то другим, наблюдать за изменением цвета снадобий в колбах. Эксперимент за экспериментом оканчивался неудачей, ибо одной пары рук для работы не хватало; и духи тьмы смеялись над ученым, неспособным привлечь к себе на службу ни единого смертного.

В то время я был очень молод, очень беден и безмерно влюблен. Уже около года я пробыл в учениках у Корнелия, но во время того происшествия был в отъезде. По возвращении друзья умоляли меня не возвращаться в жилище алхимика. Слушая их жуткую историю, я дрожал как лист; второго предупреждения мне не потребовалось, и когда явился Корнелий и предложил полный кошель золота за то, чтобы я остался под его крышей, мне показалось, что сам Сатана искушает меня. Зубы у меня застучали, волосы встали дыбом – я бросился бежать так быстро, как только позволили трясущиеся колени.

Неверными шагами направился я туда, куда влекло меня каждый вечер вот уже два года – к тихо журчащему роднику чистой живой воды, возле коего темноволосая девушка не сводила сияющих глаз со знакомой тропы, ожидая моего появления. Не припомню дня и часа, когда бы я не любил Берту: с младенчества мы жили рядом и играли вместе; родители ее, как и мои, были люди небогатые, но достойные – и наша взаимная привязанность их только радовала. В недобрую годину трехдневная лихорадка унесла ее отца и мать, и Берта осталась сиротой. Она могла бы найти приют под нашей крышей, но, к несчастью, старая хозяйка близлежащего замка, богатая, одинокая и бездетная, пожелала сделать ее своей воспитанницей. С тех пор Берта ходила в шелках, обитала в мраморном дворце и казалась избранницей судьбы. Но и в новом своем положении, и среди новых знакомцев Берта оставалась верна другу своих прежних, более скромных дней: часто посещала она домик моего отца, а когда ей запретили ходить к нам, стала гулять в соседнем лесу и встречаться со мной тайно у источника.

Часто Берта уверяла, что благодарность новой покровительнице не превосходит и никогда не превзойдет для нее святых уз, связующих ее со мной. Однако я был слишком беден, чтобы жениться, а она начала уставать от тайных свиданий и постоянных домашних попреков. Дух ее был горд и нетерпелив; препятствия, не позволяющие нам соединиться, рождали в ней гнев. Теперь мы встретились после долгой разлуки: в мое отсутствие она не находила себе места, а теперь принялась горько жаловаться и едва ли не упрекать меня за бедность.

– Я беден, но честен, – вырвалось у меня, – а будь иначе, мог бы скоро разбогатеть!

Это восклицание породило тысячу вопросов. Я боялся испугать ее, раскрыв правду; но она вытянула из меня всю историю, а затем, смерив презрительным взглядом, воскликнула:

– Притворяешься влюбленным, а сам боишься встретиться лицом к лицу с Дьяволом ради меня!

Я отвечал, что страшусь лишь одного на свете – оскорбить ее; а она снова и снова заговаривала об обещанной мне богатой награде. Наконец, ободренный и пристыженный, ведомый любовью и надеждой, смеясь над своими былыми страхами, быстрым шагом и с легким сердцем я вернулся к алхимику, принял его предложение и немедля приступил к своим прежним обязанностям.

Прошел год. У меня завелись деньги, и немалые. Привычка развеяла мои страхи. Поначалу я был постоянно настороже, однако нигде не примечал и следа раздвоенного копыта, и ни разу вой и визг демонов не нарушил ученую тишину нашего жилища. По-прежнему я тайно встречался с Бертой, и передо мной брезжила надежда – надежда, но не совершенная радость; ибо Берта полагала, что любовь и спокойствие – враги, и делала