Смертный бессмертный - Мэри Уолстонкрафт Шелли

в Прованс и там деспотически властвует над изнеженными, угодливыми французами; но итальянцы рождены свободными, и им нужен иной властитель. Они не могут склониться перед тем, кто обратил королевский дворец в притон менял, чьи полководцы – ростовщики, придворные – торговцы или монахи, кто подло присягнул на верность врагу свободы и добродетели Клименту, убийце Манфреда. Король их, как и они сами, должен быть облачен в броню доблести и простоты; украшения его – копье и щит, сокровища – благосостояние подданных, войско – их непоколебимая любовь. Карл видит в тебе орудие; Коррадино увидит друга. Карл сделает тебя ненавистным тираном провинции, стонущей под твоим игом; Коррадино – правителем процветающего и счастливого народа…

Она осеклась, умолкла на несколько мгновений, а затем продолжала:

– Хотела бы я понять по твоему лицу, находят ли мои слова хоть малый отклик в твоем сердце! В последний раз мы виделись в Неаполе. Тогда, быть может, я тебя ненавидела; теперь нет. Тогда твои проклятия Манфреду воспламенили во мне гнев; но после смерти его, как я и сказала, в моем сердце умерли все чувства, кроме любви, – и, думается мне, там, где есть любовь, вражде не место. Ты говорил, что любишь меня; и, хоть в былые времена та любовь была сестрой ненависти, а после – бедной узницей в твоем сердце, под охраной гнева, ревности, презрения и жестокости – все же, если то была любовь, мне думается, ее божественная природа должна очистить твое сердце от низменных чувств; и теперь, когда я, невеста Смерти, уже не принадлежу миру сему, быть может, добрые чувства пробудятся в твоей груди и склонят прислушаться к моему голосу? Если ты в самом деле меня любил, неужто теперь не станешь мне другом? Неужто не сможем мы рука об руку идти одним путем? Вернись к былой вере; и теперь, когда дверь в прошлое запечатана смертью, пусть дух Манфреда увидит с небес, как его раскаявшийся друг станет надежным союзником его преемнику, последнему и лучшему из отпрысков Швабского дома!..

Деспина умолкла; вид мрачного торжества, озарившего лицо Лостендардо, как озаряет окрестности ночной пожар, заставил ее прервать свои речи. Он не отвечал; однако, если прежде стоял неподвижно, вперив в нее взор – теперь принялся ходить по залу взад-вперед, опустив голову, словно обдумывая какой-то план. Неужто взвешивал ее доводы? Если сейчас он колеблется – несомненно, великодушие и прежняя верность возьмут в нем верх! И все же она не осмеливалась надеяться; сердце ее сильно билось; она упала бы пред ним на колени, но боялась пошевелиться, ибо ее движение могло нарушить ход его мыслей и остановить поток добрых чувств, которые, как она надеялась, в нем пробудились; она подняла взгляд и начала беззвучно молиться. Несмотря на яркий свет свечей, в темном окне мерцала одна далекая звездочка; взгляд Деспины остановился на ней, мысли обратились к бесконечному простору и вечности, символ которых мы видим в звездах; ей подумалось, что это дух Манфреда, и всей душой она обратилась к нему, молясь, чтобы он вселил благой свет в сердце Лостендардо.

Несколько минут прошли в напряженном молчании; наконец Лостендардо приблизился к ней.

– Деспина, позволь мне поразмыслить над твоими словами; завтра я дам ответ. Оставайся во дворце до утра, а наутро сама сможешь судить о моем раскаянии и возвращении к былой вере.

Он говорил с намеренной мягкостью. Лица его Деспина не видела: он стоял спиной к свету. Она подняла взгляд – звездочка в окне над головой Лостендардо мигнула, и это показалось ей добрым знаком. В сильном волнении мы порой становимся подвластны самым странным суевериям, а Деспина жила в суеверные времена. Ей подумалось, что звезда велит ей повиноваться и обещает защиту Небес; и верно, откуда еще ей ждать защиты?

– Я согласна, – ответила она. – Прошу об одном: найди человека, который передал тебе кольцо, и сообщи, что я в безопасности, чтобы он не боялся за меня.

– Сделаю, как ты просишь.

– А я доверюсь твоей заботе. Я не могу, не смею тебя бояться. Если ты меня предашь – останется верить лишь нашим святым защитникам на небесах.

Лицо ее было так спокойно, светилось такой ангельской верой в добро и готовностью предать себя в руки Божьи, что Лостендардо не осмеливался на нее взглянуть. На один лишь миг – когда она, умолкнув, не сводила глаз со звезды в окне – его охватило желание броситься к ее ногам, открыть свой дьявольский план, поручить свое тело и душу ее водительству, повиноваться ей, служить, боготворить. Но этот порыв мелькнул и исчез; на его место вернулась жажда мести.

С того дня, когда Деспина отвергла Лостендардо, огонь ярости бушевал в его сердце, пожирая все здравые и добрые чувства – благородство, сострадание, честь. Он поклялся не спать в постели и не пить ничего, кроме воды, пока не смешает свой первый кубок вина с кровью Манфреда. Эту клятву он исполнил. Но странная перемена произошла с ним в миг, когда он осушил нечестивый кубок. Словно дьявол вселился в него и неустанно подстрекал к преступлению, от которого удерживала лишь надежда довести свою месть до конца. Но теперь Деспина была в его власти – и, казалось, судьба хранила его столь долго лишь для того, чтобы он смог обрушить на пленницу всю свою ярость. Когда она говорила о любви, он размышлял о том, как обратить эту любовь в пытку. План был готов; и теперь, поборов минутную человеческую слабость, он направил все мысли к его исполнению. Однако долее оставаться с Деспиной он боялся и потому ее покинул, пообещав прислать слуг, которые покажут, где расположиться на ночь.

Прошло несколько часов; но никто не приходил. Свечи почти догорели и гасли одна за другой, мерцающие лучи небесных звезд теперь смело соперничали с их меркнущим светом. Тени от высоких окон, прежде невидимые, вытягивались на мраморном полу. Деспина смотрела на эти тени, сперва бессознательно, пока не заметила, что их считает: один, два, три… прутья железной решетки, надежно вделанные в камень.

– Какие толстые прутья! – промолвила она. – Эта комната могла бы быть просторной, но надежной тюрьмой!

И вдруг, словно по наитию, поняла, что это и есть тюрьма, а она узница. Ничего не изменилось с тех пор, как она смело вошла в эту комнату, считая себя свободной. Но сомнений в ее нынешнем положении не оставалось, и словно невидимые цепи сковали тело; воздух сделался затхлым и спертым, как в тюремной камере; звезды, чей свет прежде ее подбадривал, теперь казались мрачными