Некоторые любят погорячее, или Джентльмены предпочитают блондинок - Анита Лус

на остров Кенэй, только это настоящий лес, в котором много деревьев, а вместе с тем очень хорошие дороги, чтобы кататься в экипажах и верхом. Оказалось, что мисс Чапман действительно обо мне очень много наговорила. Она-таки наводила обо мне справки, и меня положительно удивило, как много ей удалось обо мне вызнать; к счастью она не узнала того, что мистер Эйсман занимается моим образованием. Мне пришлось сказать мистеру Споффарду, что прежде, чем я сама себя перевоспитала, я была совсем другая, потому что мир полон мужчин, которые в сущности ничто иное, как волки в овечьей шкуре, пользующиеся беззащитностью молодых девушек. Тут я заплакала и плакала долго. Потом рассказала ему, какой маленькой девочкой я была, когда в первый раз уехала из Литл-Рока, и когда я кончила рассказывать, то и у мистера Споффарда были слезы на глазах. Я рассказала ему, что я из очень хорошей семьи, что папа очень интеллигентный и выдающийся человек, и что все всегда считали его очень интеллигентным. Потом я рассказала мистеру Споффарду, что, уезжая из Литл-Рока, я была убеждена, что мужчины не хотят ничего другого, кроме как оберегать молодых девушек и помогать им, а когда я поняла, что вовсе уж не так они хотят нам помогать – было слишком поздно. Тогда мистер Споффард заплакал и плакал долго. Я продолжала рассказывать ему, как я начала перевоспитывать себя, когда начала читать про него в газетах, а увидев его в «Ориент-экспрессе», подумала, что в этом перст судьбы. И еще сказала ему, что, по-моему, молодую девушку только тогда можно по-настоящему перевоспитать, если она раньше была плохо воспитана; а если она сразу так и родилась благовоспитанной, то она даже не может знать, что такое перевоспитать себя. Тогда мистер Споффард наклонился и поцеловал меня в лоб, прямо с каким-то благоговением, и сказал, что я ему ужасно напоминаю одну молодую особу, о которой целая статья в Библии и которую звали Магдалиной. А кто же он такой, чтобы бросить первый камень в такую девушку, как я.

Мы катались вокруг всего пратера до поздней ночи, и это было божественно, – луна ярко светила, и мы говорили о вопросах нравственности, а вдалеке все оркестры пратера играли «Мама любит папу», потому что «Мама любит папу», только что появилось в Вене, и Вена прямо помешалась на «Мама любит папу», хоть для Америки это не новинка. А потом он меня проводил в отель. Вот так всегда все и устраивается к лучшему; сегодня утром мистер Споффард позвонил мне по телефону и сказал, что он хочет познакомить меня со своей матерью. Я сказала ему, что хотела бы позавтракать с его матерью вдвоем, чтобы был настоящий тет-а-тет. Поэтому я попросила его привести свою мать к нам в номер, – уж к нам-то в номер мисс Чапман не может явиться, чтобы испортить все дело. Он привел свою мать прямо в гостиную нашего номера, а я надела простенькое батистовое платьице, с которого спорола всю отделку, и надела черные кружевные митенки (которые Дороти надевала на сцену в Фоли) и туфли без каблуков. А когда он нас знакомил, я ей сделала глубокий реверанс; я нахожу, что это очень мило, когда молодые девушки делают реверансы. Потом он оставил нас одних, и мы очень хорошо с ней поговорили; я сказала ей, что я совсем не люблю современных подростков, потому что сама воспитана по-старомодному. А мать мистера Споффарда сказала, что мисс Чапман слышала, будто я совсем не старомодна, но я возразила ей, что я гораздо старомоднее мисс Чапман, потому что привыкла чувствовать почтение к старшим, и я никогда бы не посмела ими командовать и говорить им, что они должны делать, как например мисс Чапман говорит ей. Потом я велела подать завтрак и решила, что ей не повредит немножко шампанского, чтобы повысить настроение. Я спросила ее, любит ли она шампанское. Оказалось, что она очень любит шампанское, но мисс Чапман находит, что ей неприлично пить. Но я ей сказала, что я последовательница христианского вероучения, а мы все, христиане, считаем, что ни в чем нет ни зла, ни вреда, а все во благо: так какой же может быть вред в маленькой бутылке шампанского? Она, оказывается, никогда не рассматривала этого вопроса с такой точки зрения, и, хотя мисс Чапман тоже христианка, но по мнению мисс Чапман для питья всего полезнее вода. Затем мы позавтракали, и она пришла в очень хорошее настроение. А я подумала, не велеть ли подать еще бутылку шампанского, и сказала ей, что я такая ревностная христианка, что не верю даже, что и в двух бутылках шампанского может быть зло. Мы распили с ней еще бутылку; она очень заинтересовалась христианством и объявила, что положительно ей эта религия кажется лучше пресвитерианской. И рассказала мне, что мисс Чапман тоже ей старалась внушить некоторые заповеди христианства, но она не применяла их так широко, как я, и что вообще ее взгляд на христианство гораздо уже, чем мой. А я сказала ей, что по моему мисс Чапман просто на просто завидует ее наружности. Она согласилась, что это наверно так и есть, потому что мисс Чапман всегда заставляет ее носить одни черные шляпы из конского волоса, потому будто бы потому, что конский волос не так давит на мозги. Тут я обещала, что подарю ей свою шляпу с огромными розами, и достала ей шляпку с розами, но ее голова не влезала, потому что шляпки теперь все делаются очень маленькие из-за стриженных волос. Я уж хотела было взять ножницы и обстричь ее, но потом подумала, что, пожалуй, на первый раз довольно.

Мать Генри сказала, что за всю ее жизнь я ее первый солнечный луч, и когда Генри пришел, чтобы отвести ее в ее номер, она не желала уходить. А после того, как он ее отвел к себе, он мне сейчас же позвонил по телефону и был страшно возбужден и сказал, что хочет со мной поговорить о чем-то очень-очень важном. Я обещала ему, что мы с ним увидимся вечером. Но теперь мне надо вызвать мистера Эйсмана: мне пришла в голову одна очень важная вещь, которую надо сделать немедленно, не откладывая.

Май 31

Мы, то есть я, Дороти и мистер Эйсман, – сидим в поезде и едем в место, которое называется Будапешт. С Генри я перед отъездом не повидалась, но оставила ему письмо, сочтя за лучшее, чтобы он