Больше, чем любовь - Даниэла Стил

Свадебная фата лишилась для нее всякого смысла. Ночью в поезде она лежала без сна, устремив в окно невидящий взор. Перчатки Чарлза, которые он бросил ей перед посадкой в шлюпку и которые потом согревали ей руки, по-прежнему лежали в чемодане, но она не могла заставить себя даже взглянуть на них. Один их вид разбивал Эдвине сердце, хоть они и были ей дороже всего.

Она лежала без сна и в то последнее утро в поезде, когда на фоне утреннего неба вдруг встали высокие очертания Скалистых гор, расцвеченные розовыми сполохами зари, и впервые за две недели ей стало немного легче. Каждодневные обязанности не оставляли Эдвине времени на размышления о собственном самочувствии, но сейчас она поспешила всех разбудить, чтобы они могли полюбоваться чудесными горными видами.

– Мы уже дома? – спросила Фанни, широко раскрыв глаза. Ей не терпелось поскорее вернуться домой, и она уже раз сто сообщила Эдвине, что больше никогда никуда не поедет и что первым делом испечет мамин шоколадный торт.

Кейт часто баловала детей и пекла что-нибудь сладкое. Эдвина обещала, что поможет сестре. Джордж сразу же заявил, что не пойдет в школу, потому что после такого потрясения, которое он пережил, необходимо как следует отдохнуть, прежде чем приступать к школьным занятиям. К счастью, Эдвина видела брата насквозь, поэтому на уловку не поддалась. Школьные дела очень беспокоили и Филиппа. Ему остался всего год учебы, а потом – Восточное побережье, Гарвард, где учился их отец. Сбудутся ли теперь его мечты? Ведь все изменилось. Сможет ли он учиться хотя бы в колледже? Уже в поезде Филипп терзался чувством вины: они пережили такую потерю, а он думает лишь о себе!

– Уини, – начала было Фанни, но Эдвина решила положить конец этому сюсюканью и отреагировала нарочито строго:

– Что, Френсис?

– Зачем ты так меня называешь? – удивилась девочка, с укором взглянув на старшую сестру.

– Давай договоримся: я – Эдвина, а ты – Фанни.

Девочка кивнула и спросила, глядя на нее невинными глазами:

– Теперь ты будешь спать в маминой комнате?

Эдвине показалось, что ее ударили в солнечное сплетение.

– Нет, конечно. Я, как всегда, буду спать у себя.

– Но разве ты теперь не наша мама? – Фанни была озадачена, и Эдвина заметила, как поспешно отвернулся к окну Филипп, чтобы скрыть слезы.

– Нет, никто не заменит нам маму. – Она грустно покачала головой и улыбнулась. – Я по-прежнему твоя старшая сестра.

– Значит, у нас никогда не будет мамы? И заботиться о нас будешь ты?

Что ей ответить? Как объяснить? Даже Джордж отвернулся – вопрос был слишком болезненным для всех.

– Конечно! – Эдвина усадила девочку к себе на колени и посмотрела на Алексис, которая сидела, забившись в угол, и смотрела в пол, стараясь не слушать, о чем они говорят. – Я буду делать все так, как делала мама, во всяком случае постараюсь.

Фанни со вздохом покачала головой, потом вспомнила, что не спросила о главном:

– Значит, теперь ты будешь спать со мной?

Эдвина растерялась, но потом с улыбкой сказала:

– Твоя кроватка маловата для меня, а в моей всем не хватит места. Ведь наверняка и Алексис захочет к нам присоединиться.

– А я? – ехидно поинтересовался Джордж, ухватив Фанни за нос и сунув в руку Алексис леденец.

Эдвина в который раз поразилась изменениям, которые произошли с мальчиком за эти две недели. Чем ближе они подъезжали к дому, тем сильнее становилась тревога. Вернуться в родные стены, где никогда уже не будет самых родных людей, очень горько.

В последнюю ночь в поезде они только об этом и думали. Никто не говорил ни слова, но и глаз не сомкнул почти до самого утра. Эдвина, хоть и спала меньше двух часов, встала в шесть утра и, умывшись, надела лучшее из своих черных платьев. Поезд прибывал на станцию в восемь с минутами, и Эдвина, несмотря на все тревоги, с радостью смотрела на знакомый пейзаж за окном. Она разбудила младших и постучала в дверь смежного купе, где спали Джордж и Филипп. В семь вся семья завтракала в вагоне-ресторане. Мальчики уплетали за обе щеки, Алексис возила по тарелке кусок омлета, а Эдвина нарезала кусочками горячие вафли для Тедди и Фанни. К тому времени, как с едой было покончено, и они вернулись в купе, чтобы умыться и привести себя в порядок, поезд уже медленно подъезжал к вокзалу. Эдвина проследила, чтобы все были аккуратно одеты и причесаны. Алексис и Фанни она завязала красивые бантики. Неизвестно, придет ли кто-нибудь их встретить, но что будут разглядывать – совершенно точно. Возможно, явятся даже фоторепортеры из папиной газеты, и Эдвина хотела, чтобы перед ними они предстали в самом лучшем виде. Она должна постараться – ради светлой памяти родителей.

Колеса, лязгнув напоследок, остановились. Взволнованная, Эдвина окинула взглядом подопечных. Не было сказано ни слова, но все замерли в предвкушении возвращения в родной дом, одновременно и радостном, и горьком. Они вернулись совсем другими: изменившимися и потрясенными до глубины души, – одинокими, но невероятно сблизившимися.

Глава 9

Все вокруг цвело, когда Эдвина с детьми вышла из поезда навстречу солнечному утру начала мая. Ей почему-то казалось, что город будет таким же, как в день отъезда, но она ошибалась. Все выглядело иначе – теперь, когда ее жизнь так страшно переменилась. Она уезжала счастливой беззаботной девушкой, с сестрами и братьями, с родителями, с возлюбленным. Пока поезд пересекал огромную страну, они переговорили обо всем на свете: о своих желаниях и о том, кто о чем мечтал и во что верили; о любимых книгах и увлечениях; даже о том, сколько детей хотели бы иметь. Теперь все изменилось, и больше всего сама Эдвина. Она вернулась безутешной сиротой: в черном платье, которое делало ее еще тоньше и выше и прибавляло десяток лет, в мрачной черной шляпке с черной вуалью, которую купила в Нью-Йорке. Едва они вышли из поезда, Эдвина, как и следовало ожидать, увидела репортеров – из отцовской газеты и из газет-конкурентов. И вообще было похоже, что встречать их вышел весь город. Она не прошла и двух шагов, как навстречу выскочил репортер, ослепив вспышкой фотокамеры. На следующий день ее фото наверняка появится на первой полосе, но Эдвине не было до этого дела. Главное – помочь детям выйти. Филипп взял на руки Фанни и Алексис, Эдвина схватила Тедди, а Джордж побежал за носильщиком. Они вернулись в родные края: здесь им было спокойно, невзирая на любопытные взгляды толпы, – но ехать домой – в их осиротевший дом – было страшно!

Пока Эдвина сражалась с чемоданами и сумками, к ней торопливо подошел Бен Джонс, поверенный в делах ее отца, которого связывала с Бертрамом Уинфилдом многолетняя дружба: двадцать пять лет назад делили комнату в студенческом общежитии в Гарварде. Это был высокий привлекательный мужчина с мягкой улыбкой и светло-русыми волосами, поседевшими на висках. Бен знал Эдвину с младенческих времен, теперь же видел перед собой не юную девушку, а раздавленную горем молодую женщину, на плечи которой свалился неимоверный груз. Джонс прошагал к ней сквозь толпу, и люди безропотно расступились, давая ему дорогу.

– Здравствуй, Эдвина. – Его глаза были печальны, а сама она и вовсе едва не плакала. – Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.

Весть о крушении «Титаника» стала для Бена страшным ударом. Он сразу же связался с газетой в надежде разузнать подробности. Там как раз получили известие от Эдвины с борта «Карпатии», и все сотрудники погрузились в траур. Бен горько оплакивал потерю друга и его супруги, сочувствовал Эдвине и очень жалел детей.

Младшие обрадовались Бену как родному, а Джордж и вовсе расплылся в улыбке, впервые за эти недели, даже у Филиппа, казалось, гора свалилась с плеч. Первое дружеское лицо с тех пор, как они пережили катастрофу! Только говорить о ней они решительно не хотели, и Бен попытался отогнать репортеров. Вид у всех был грустный и усталый, и даже Джордж, по наблюдению Бена, был сам не свой, хоть и пытался отчаянно всех веселить. У Алексис личико было неподвижное и какое-то отрешенное. Еще Бен заметил, как исхудала Эдвина.

– А мама умерла, и папа умер, – сообщила Фанни, когда они стояли на залитой солнцем платформе в ожидании багажа. Слова сестренки были для Эдвины как удар в солнечное сплетение.

– Знаю, и мне тоже очень грустно, – тихо ответил Бен, присев перед девочкой на корточки. – Мне было очень горько, и я плакал, когда я об этом узнал. – Он взглянул на Эдвину, мертвенно-бледную под черной вуалью. По правде говоря, все они были бледны как призраки – непросто пережить такой кошмар. У Бена щемило сердце, когда он смотрел на бедных сирот. – Зато мы рады, что ты поправилась, Фанни.