Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

обедом никогда вина ему не ставила, но все остальное, когда бы только не подвернул он к ее дому, – и запеченный на сковороде чебак, и пирог с курагой, и кофе с каймаком – к его приезду всегда оказывалось у нее на столе. Как будто она в точности могла знать, в какую именно минуту его самосвал должен будет подвернуть к ее дому. Подперев голову рукой, она с нескрываемым удовольствием наблюдала, как он, проголодавшийся, все подбирает, пока под ее взглядом вдруг не отодвинет от себя тарелку и не поднимет глаза, покраснев до корней волос.

– Ничего, – успокаивала его Екатерина, – я когда за день нащелкаюсь секатором или натягаюсь корзин с виноградом, вдвое больше твоего съедаю. Шутка ли, такую баранку все время ворочать.

Соседки Екатерины старались ни в коем случае не пропустить, когда самосвал с чубатым водителем уже не только днем будет подворачивать к ее двору, но однажды неминуемо задержится под стеной ее дома на ночь, и все больше недоумевали, что им так и не удается подстеречь этот момент. В конце концов, если бы это и произошло, никто бы Екатерину не стал слишком сурово осуждать. Как женщина одинокая, она вправе была сама распорядиться собой. Да и вообще, обсуждая поведение Екатерины, небезопасно было задерживаться на этой теме, зная, что она не останется в долгу. Еще не забыли в хуторе, как после своего возвращения из роддома с девочкой на руках она на бригадном полевом стане публично объявила: «А теперь договоримся по-хорошему: если какая-нибудь еще раз вздумает меня Аэропортом обозвать, я ее косу на руку намотаю и об пенек». Никто из женщин не усомнился, что так оно и будет, – Екатерина слов на ветер не бросала. И никто, в конце концов, не мог запретить ей кого угодно принимать в своем доме хоть днем, хоть ночью. Только бы это не затрагивало семейного благополучия других. А тому чубатому водителю, который стал наведываться к ней, и вообще Бог судья. Такая у шоферов жизнь. Мало ли их попутно подворачивает к хатенкам одиноких женщин сперва попросить ведро залить в радиатор воды, а потом и переждать непогоду. В особенности когда с неба, как из прорвы, всю ночь ломится дождь или бушует в степи пурга и в заметенных снегом балках сбиваются колонны машин, по обочинам дорог чадят костры. Иногда буран в степи разыгрывается не на один, а на три и на пять дней, и после него дорожные бригады, бульдозерами расчищая заносы, даже находят в кабинах машин заледеневших шоферов. Пусть бы лучше они, заблаговременно заночевав под чьей-нибудь гостеприимной крышей, потом в целости и невредимости являлись домой к своим женам и детям.

И если бы не было у холостых еще шоферов этих вынужденных остановок, то и не заключалось бы по маршрутам их рейсов столько счастливых браков. Всю свою жизнь так бы и прозябало в печальном одиночестве великое множество молодых женщин, лишь по воле судьбы еще не замеченных никем, но вполне достойных гораздо лучшей участи.

Конечно, не обходилось при этом и без обманутых надежд, приумножалась безотцовщина по обочинам автомобильных трасс. Но какому же счастью, пусть и самому мимолетному, не сопутствует печаль? Да и вообще, что такое счастье? То ли это внешне ничем не нарушаемое благополучие одиночества, то ли внезапная и короткая вспышка, озаряющая потом всю жизнь, как след звезды, перечеркнувшей ночное небо?

Как-то застала Михаила у Екатерины заглянувшая к ней за дрожжами Клавдия и тут же ушла. В другой раз она встретила Михаила, спускаясь из степи в хутор, когда он на самосвале поднимался в гору, и молча поклонилась ему.

Однажды, когда Михаил, пообедав, заигрался с маленькой Настей, которая уже так привыкла к нему, что стала дергать за чуб, Екатерина спросила у него:

– А свояка, которого ты от смерти выходил, у тебя так и не найдется часа проведать?

Михаил спустил Настеньку с плеч на пол.

– Ты ему говорила про меня?

– Я уже давно не видела его. Но кто-нибудь другой мог видеть тебя у меня.

Тут же она и пожалела о своих словах.

– Когда-нибудь в другой раз, – сказал Михаил. – А теперь мне уже пора ехать.

– Еще бы побыл. Настенька каждый раз дожидается тебя.

– Нет, на паром в Семикаракоры всегда очередь. Надо мне засветло успеть, – твердо ответил Михаил.

В следующий свой приезд он, посадив маленькую Настю на плечи, долго бегал с нею по двору, а потом, поставив ее на ножки, сам напомнил Екатерине:

– А как же мне к Будулаю на остров попасть?

Улыбку, с которой Екатерина наблюдала за его играми с Настенькой, как будто кто-то резинкой стер.

– Ты сейчас можешь его на месте не застать. Как раз под воскресенье сюда всегда съезжаются дикари, и ему все время приходится остров на моторке объезжать. Чтобы не запалили они лес.

– Все-таки я попробую, – сказал Михаил. – Ты же сама говорила, что он может обидеться на меня.

– Я не так тебе говорила.

– Ну, значит, я сам так подумал. – Михаил запустил руку в свой чуб. – Не плыть же мне на самосвале через рукав Дона?

Екатерина вдруг обозлилась на него. Только что пообедал, немного поиграл с дитем и вот уже сразу собрался к Будулаю. Она уже успела забыть, что сама же и навела его на эту мысль.

– Зачем же на самосвале? – с насмешливой язвительностью сказала она. – Можешь его на берегу оставить, а сам через рукав телешом переплыть. Все городские так и командируются туда.

Сразу же она и раскаялась в своих словах. Но Михаил не обиделся или же ничего не заметил. Наоборот, обрадовался:

– Заодно и всю пыль с себя смою.

И вот уже, помахав ей из кабины рукой, он отъехал от двора. В нестерпимой обиде и на него, и на свой язык Екатерина вдруг изо всех сил шлепнула ладонью Настеньку, сползавшую по ступенькам с крыльца, подняв кверху задок, и, не обращая внимания на ее плач, скрылась в доме.

И что это за мужики пошли, если их по целым неделям ждешь не дождешься, специально к их прибытию достаешь из сундука свои лучшие юбки и кофты, наряжаешься и напомаживаешься, как шестнадцатилетняя дурочка, и даже тренируешься подводить тушью глаза, всего нажаришь, наваришь, напечешь и выставишь на стол, а они, как только нажрутся, тут же и тягу спешат дать. Как будто боятся, что женщина готова вот так, сразу, и запрокинуться на спину. Много они понимают и чересчур высокую цену стали себе набивать. Возрадовались, что после