Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

class="p1">Шофер генерала Стрепетова, не найдя Михаила в гараже и поехав к нему домой, долго не мог добудиться его.

– Ты что это, друг, свою премию обмывал? – с удивлением спросил он. – А если генералу простучат?

– Сам не знаю, что это могло случиться со мной, – виновато смаргивая остатки сна и наскоро одеваясь, ответил Михаил. – Первый раз в жизни проспал. А старуха не догадалась разбудить.

Генерал Стрепетов, когда Михаил предстал перед ним, уже запечатывал в конверт какое-то письмо и, вставая из-за стола, сказал:

– Если не застанешь Ермакова на месте, найди хоть под землей. Адрес тебе уже знаком. И чтобы с грузом оттуда ехал, как с молоком.

Михаил заикнулся:

– С каким грузом?

Встречным вопросом генерал Стрепетов ответил на его вопрос:

– А за каким ты ездил туда перед своей свадьбой? – Потемнев лицом, он помолчал и продолжал: – Но только теперь от этого будет зависеть не чья-нибудь одна-единственная, а судьба всего нашего конезавода, если не больше. Тару, как я ему написал, пусть в своих погребах и на складах сам найдет. У меня не винодельческий завод. Так и на словах повтори: я приказал найти.

…Только один раз за всю ночь, свернув самосвал с дороги на обочину, Михаил накоротке передремал в кабине. Тимофея Ильича Ермакова он успел застать в правлении колхоза еще до начала утреннего наряда.

Прочитав письмо генерала, Тимофей Ильич даже за голову схватился.

– Что делают, что только эти казакоеды творят?! Последних остатков красы и славы лишают тихий Дон. – Тут же он с беспокойством осведомился у Михаила: – А не мало будет только одной бочки? Сувенирных бочонков для интуристов я как раз на прошлой неделе вагон получил. На всякий случай выпишу и вторую. Этих столичных дегустаторов, чтобы они лошадь за овцу не приняли, надо хорошо напоить. Ради такого святого дела я готов из своих погребов все наличные запасы отдать.

Он сам и в бухгалтерию Михаила отвел, и потом, передав на утреннем наряде свое место за письменным столом главному агроному колхоза, все время лично распоряжался у винного погреба, когда грузчики закатывали оттуда по толстым дубовым доскам в кузов самосвала и закрепляли там деревянными распорками на соломенных подушках бочки и бочонки с вином. Из распахнутых дверей погребов лавой вываливался густой пьяный дух.

На прощание Тимофей Ильич, совсем как генерал Стрепетов, предупредил Михаила:

– Вези как молоко. Ни единой души по дороге не вздумай подобрать. – Он залез в кузов самосвала и еще раз проверил все соломенные подушки между бочками и бочонками. Спрыгнув на землю, еще раз заглянул в кабину к Михаилу. – Не таким бы вином, а конской мочой этих казакоедов поить. – И, взмахнув рукой, повторил: – Ни единой души.

Михаил наверняка не пренебрег бы этим напутствием, тем более что последнее время он и сам предпочитал не распахивать перед голосующими на дорогах дверцу самосвала, особенно перед женщинами, которые, стоило им лишь очутиться рядом с водителем в кабине, обычно сразу же и начинали исповедоваться, кто они, откуда и по какой неотложной надобности пустились в путь. А Михаилу теперь хотелось оставаться со своими мыслями одному.

Но, едва успев подняться из станицы в степь и проехать километров шесть или восемь, он вдруг не смог не нажать на тормоз. Не какой-нибудь из вечных перелетающих с места на место бродяг, которых он уже научился угадывать по их внешнему виду, и не какая-нибудь все из той же стаи птица с кроваво-красными коготками, а женщина с совсем маленькой девочкой на руках голосовала на развилке дорог там, где отножина от шляха круто свергалась к домикам под горой у Дона. И сразу же с разительной отчетливостью вспомнил Михаил, как до этого самого развилка он подвозил Настю, которая искала здесь могилу своей сестры. Уже так давно это было, вечность прошла, а перед его взором все как отпечаталось на той ленте, которую он раскручивал перед собой. И то, как Настя, прежде чем забрести в чащу кукурузного поля, оглянулась и помахала ему рукой. И то, как на обратном пути с грузом со станции Артем он, выглядывая из кабины, поджидал, когда она покажется из-под горы.

– Ты что это, с открытыми глазами за рулем спишь? – вздрогнув, услышал он рядом с собой насмешливый голос. – Я уже хотела дернуть тебя за твой роскошный чуб.

Женщина, ради которой он притормозил на развилке, оказывается, уже и ногу поставила на подножку самосвала. Свою дочку в оранжевом платьице она держала на одной полусогнутой руке, а в другой руке поднесла прямо к лицу Михаила трехлитровую бутыль, оплетенную белой лозой.

– Можешь спрятать ее в сумке, – сурово сказал Михаил. Он оглянулся на кузов. – У меня этого добра…

Она охотно согласилась:

– Это я уже успела заметить. Я сразу увидела, что ты кому-то сувениры из погребов нашего колхоза везешь. У нас за такими сувенирами, не успеет сусло отбродить, не только на самосвалах, но и на «Волгах» в очередь стоят. Правда, Настя? – спросила она у своей рыжеволосой дочки.

Михаил, которому с первой же минуты успела надоесть сорочья трескотня этой словоохотливой женщины, хотел уже выжать газ, чтобы заставить ее спрыгнуть с подножки самосвала, но при слове «Настя» нога его невольно отдернулась от педали. Совсем крохотная девочка, прижавшись головкой к груди матери, усиленно терла кулачками глаза, всхлипывая. Мать погладила ее рыжую головку.

– Ничего, доченька, вот приедем в Усть-Донецк, закапают тебе от этой проклятой амброзии глаза, и они перестанут чесаться. Закапают, доченька, и они сразу же перестанут.

Михаил прервал ее:

– Тебе пора самой перестать языком чесать. Если хочешь ехать, то садись.

– Вот видишь, Настя, мы так с тобой и думали, что не сможет дядя с таким чубом нам отказать, – тут же влезая в кабину самосвала и устраиваясь на сиденье с дочкой, сказала она.

– Но только до Усть-Донецка, – предупредил Михаил. – Мне пассажиров по адресам некогда развозить.

– А нам больше и не нужно. От перекрестка мы своими ножками дойдем. Правда, Настя? – спросила она у дочки. И опять как что-то укололо Михаила.

Слева и справа от дороги сплошными, уже желтеющими стенами потянулись дубовые лесополосы. Девочка вскоре приуснула на груди у матери. Забыл и Михаил, что едет в самосвале не один. Лента воспоминаний опять стала разматываться перед ним.

– Так и будем молчком? – спросил его вкрадчивый голос.

Михаил недружелюбно покосился на пассажирку; головка девочки тесно прильнула к ее груди.

– Так и будем.

– И на том спасибо.

После этого за всю дорогу она уже ни разу не потревожила его, и вскоре ему