Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

Но тут вдруг Екатерина услышала, как беспомощным котенком царапается в дверь, захлебываясь слезами, ее безвинно обиженная дочка. Бросившись на ее плач и забыв обо всем остальном, Екатерина подхватила ее на руки и стала бурно осыпать поцелуями, осушая своими губами ее глаза и смешав ее слезы со своими.

– Ненаглядная моя, прости свою глупую, дурную мамку, ну, пожалуйста, прости. Да неужто это пятна у тебя от моих пальцев? Дай я поцелую их. Вот так, и еще раз, и еще. Никого я на тебя не променяю, никто нам с тобой больше не нужен. Пусть так и знают.

Замкнув в кабине самосвала одежду, Михаил переплыл через рукав Дона и сразу же, сам не успев сообразить, как все получилось, в одних трусах оказался на большой вербе, цепко обхватив руками ее ствол и стараясь вскарабкаться по нему все выше и выше. Хорошо еще, что кора у старой вербы была шершавая, иначе бы большая волчьей окраски собака, выскочившая из кустов, едва он переплыл на остров, подпрыгивая, могла и достать его. Как это Екатерина не догадалась предупредить его о возможной встрече на острове с этим зверем.

– Дозор, на место! – взбираясь по стволу еще выше, услышал Михаил под вербой глуховатый голос. Покорно подчиняясь команде, собака отошла от вербы и залегла в стороне в осоке, выставив из нее серые уши. – А вам, чтобы искупаться, совсем не обязательно было переправляться на остров, – с укоризной продолжал внизу все этот же голос. И лишь после того, как Михаил, соскользнув с вербы, очутился на земле, смущенно смягчился: – А я сразу и не узнал тебя. Спасибо, что не забыл. – С двустволкой за спиной перед Михаилом стоял, виновато улыбаясь, Будулай.

Еще через пять минут Михаил в далеко уже не новых, но чистых армейских брюках и гимнастерке, извлеченных Будулаем из своего сундучка, сидел против него за столиком в блиндаже. Подкладывая Михаилу на тарелку крутые яйца, печеные картофелины, пирожки с мясом, наливая из чайника в кружку чай, Будулай не знал, чем еще его угостить. Он явно обрадовался их встрече и ничего, оказывается, не забыл, улыбка появлялась у него под усами всякий раз, когда он, отхлебывая из своей кружки чай и поднимая глаза к Михаилу, признавался ему:

– Как сейчас слышу, как ты ночью подходишь ко мне и молча стоишь, а я никак не могу открыть глаза и сказать, чтобы ты не беспокоился зря. Все время боялся, что потом за рулем можешь заснуть.

– Вот и зря, – отвечал Михаил. – Я в дороге свободно могу по суткам не спать.

– Но хуже всего было, когда Шелоро начинала меня ворочать и конской мазью натирать. – При этом воспоминании смуглая краска проступала на скулах у Будулая.

– Она и Макарьевна передавали тебе привет, – успокоил его Михаил. Соврал он только наполовину. Шелоро и правда интересовалась у него, не приходилось ли ему во время рейсов за Дон встречаться где-нибудь с Будулаем, но Макарьевна последнее время вообще поджимала губы и даже объявила, что теперь он должен будет платить ей за квартиру не двадцать, а тридцать рублей в месяц.

– А Егора ты давно видел? – спросил Будулай.

– Он теперь на третьем отделении старшим табунщиком.

С опозданием Михаил подумал, что этими словами он мог нечаянно обидеть Будулая. Но у того улыбка опять блеснула из-под усов:

– Егор знает лошадей.

И это, оказывается, помнил Будулай. Только одно имя, разговаривая с Михаилом, он так ни разу и не назвал. А Михаил и боялся, что назовет, и хотел этого. Может быть, ради этого и приехал теперь на остров. Неужели этот человек, с жизнью которого навсегда и так по-страшному нелепо связалась жизнь Михаила, все еще не знает ничего?

– Что с тобой? – спросил Будулай.

– Ничего, – вставая, ответил Михаил. – Пожалуйста, перевези меня на своей моторке обратно.

К тому месту, где Михаил оставил свой самосвал, они причалили через минуту. Переодевшись и отдав Будулаю его армейские брюки и гимнастерку, Михаил из кабины самосвала еще раз вскользь оглянул берег, забитый «Жигулями», «Москвичами» и другими машинами, которые стояли под каждым деревом и под каждым кустом.

– Да, тяжелая у тебя служба, – посочувствовал он Будулаю. – Когда-нибудь они твой остров или сожгут, или живьем сожрут.

Будулай скупо усмехнулся:

– Это они сейчас еще только начинают съезжаться.

Продолжая скользить взглядом по берегу, Михаил вдруг вцепился в руль и высунулся из кабины самосвала, спрашивая:

– А ты не знаешь, что это за «Волга» на самом верху под лесополосой?

Будулай проследил за его взглядом.

– Светлая?

– Да-да, – нетерпеливо подтвердил Михаил.

– Она под каждый выходной приезжает сюда, – равнодушно ответил Будулай. – А что, знакомая она тебе?

– Один мой приятель на такой же ездит. Но вряд ли это он. Отсюда номера не разглядеть.

Будулай улыбнулся:

– Я за это время успел здесь номера всех машин заучить. – Он уверенно произнес: – РВ 54–15.

– Нет, у той «Волги» другой номер, – захлопывая дверцу самосвала, сказал Михаил.

* * *

Сколько помнил себя в должности начальника конезавода генерал Стрепетов, еще не было случая за все двадцать пять лет, чтобы, проводив столичных ревизоров до Ростовского аэропорта или железнодорожного вокзала, возвращался он потом домой в таком хорошем расположении духа. Обычно после подобных гостей, даже если и заканчивалось все благополучно, оставалось томительное чувство стыда и протеста против самого себя, что ему так и не удалось до конца удержать в берегах свой гнев, который готов был сокрушить всех и вся, вместе с их рангами и чинами за их барственно-снисходительную спесивость и глупые придирки при полном отсутствии знания донского коневодства. Жена, которой он потом, брезгливо морщась, рассказывал, что ему пришлось пережить за время, пока он вожжался с ревизорами, хвалила его за то, что он такой дипломат и в интересах дела не позволял себе унизиться до бесполезных пререканий с ними, а он, заново все переживая, с отвращением думал, что самое большое унижение как раз и состояло в том, что он уже научился себя усмирять, хотя бы и в интересах дела.

Правда, не без привкуса горечи возвращался он и теперь на конезавод после проводов комиссии во главе с замминистра. Но здесь уже ничего нельзя было сделать. Не о своей собственной шкуре надо было думать, и все, на что скрепя сердце пришлось пойти, было в сравнении с достигнутым результатом сущая мелочь, ерунда. Теперь уже можно было не сомневаться, что ядро донской элиты будет сохранено. Все и без сбоя прошло по