Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

– Но только до тех пор, пока не наберутся за хорошей бутылью и не распустят слюни: «Ты меня уважаешь?» – «Уважаю». – «И я тебя уважаю». – «Нет, это я тебя больше уважаю». – «А этого не видал?»… И науважаются до того, что друг дружку за грудки затрясут. А я бы на месте Вани обиделась на него. Погоны ему еще лучше, чем бывшему моему рыжему сержанту, к лицу, – неожиданно заключала Екатерина.

Обедая или ужиная вместе с Будулаем, иногда ловила Клавдия на себе его короткие внимательные взгляды. Но тут же он, вставая из-за стола и снимая с гвоздя ружье, виновато предупреждал ее:

– Завтра утром, Клавдия Петровна, вы не ждите меня. По воскресеньям мне остров и днем нельзя бросать.

Михаил Солдатов теперь с утра до вечера мотался взад и вперед по центральной усадьбе конезавода на своем самосвале мимо окон Макарьевны, у которой квартировала Настя, не только не убавляя, а, казалось, еще больше прибавляя скорость. И никто не видел, чтобы, проезжая мимо корчмы Макарьевны, он хоть когда-нибудь высунул из кабины свой чуб. Вплоть до того самого дня, когда мотор его самосвала вдруг закашлял, окутался сизым дымом и заглох прямо перед ее корчмой. Хозяйка тут же и появилась в распахнутой калитке, спрашивая у Михаила:

– Что же это ты, Миша, совсем загордел? Даже здоровкаться перестал.

Выскочив из кабины и поднимая капот самосвала, Михаил то ли не услышал ее слов, то ли не захотел удостоить ее своим ответом. Но это Макарьевну не смутило.

– И про Настю ничего не спросишь.

Залезший с головой под капот самосвала, Михаил невнятно отозвался оттуда:

– А чего спрашивать? Я о ней и так все знаю.

Мотор всхлипнул, забормотал, схватил было обороты и заглох. Пришлось Михаилу опять нырять под капот. Не успел он вынырнуть обратно, как голова Макарьевны уже очутилась рядом с ним под капотом самосвала.

– Вот и напрасно так думаешь. Нету больше Насти. Уехала от нас.

Мотор под руками у Михаила взрокотал громко и мощно. Он захлопнул капот с такой силой, что Макарьевна едва успела выхватить голову из-под него.

– Что ты, старая бреховка, бормочешь? Куда она уехать могла?

Макарьевна обиделась:

– Спасибочка тебе. Меня еще никто за всю жизнь бреховкой не называл. Это ты мне за то, что я целый месяц по ночам ни за грош дежурила над твоим родичем.

– Вот и опять брешешь. Во-первых, я тебе за это две машины угля привез. А во-вторых, больше дежурила Шелоро, пока ты свою клиентуру в корчме спаивала.

И Михаил презрительно оттолкнул Макарьевну от себя. Но то ли он не рассчитал своей силы, то ли Макарьевне так и нужно было, чтобы, не удержавшись на ногах, плюхнуться на дорогу, расплескав свою широкую сборчатую юбку поперек всей улицы. Тут же из всех ближайших дворов повыскакивали на ее крик люди:

– Ах ты, убивец! Правильно тебя Настя бросила!

Растерявшийся Михаил хотел было помочь ей подняться, но она с негодованием обеими руками отпихивалась от него:

– Я тебе покажу, как руки распускать! Я отсюда прямо к генералу Стрепетову пойду. Он тебя сразу же выгонит на все четыре стороны. Научит, как надо старых людей уважать. Недаром Настя и сбежала от тебя в Ростов. Таперича поищи ее там.

И еще долго, после того как Михаил отъехал от корчмы Макарьевны, она продолжала сидеть посредине улицы, подсолнухом распустив по асфальту свою желтую юбку и потрясая вслед ему кулаками.

Ей и оглянуться было некогда, чтобы увидеть, как мало-помалу вокруг нее все больше сбивалось людей, с восхищением наблюдавших за этим бесплатно выпавшим на их долю спектаклем.

Промчавшись по центральной улице через весь поселок так, что гуси снежными хлопьями разлетались в стороны из-под колес самосвала, Михаил круто осадил его у самого последнего из недавно построенных на конезаводе коттеджей. Если бы Михаил и не знал, кто в нем живет, он сразу же смог бы догадаться об этом по целой дюжине красных, зеленых, желтых, синих детских штанишек, платков и юбок, трепыхавшихся под ветром на протянутой через весь двор веревке. Прямо за этим последним в новом поселке двором начиналась ровная как скатерть табунная степь, лишь кое-где взгорбленная скифскими, ногайскими и более поздними насыпными курганами. Иногда между ними маячили источенные ветром и изъеденные дождем каменные бабы.

Для Егора и Шелоро Романовых, когда смягчившийся генерал Стрепетов вернул им ключи от коттеджа, не могло быть большего утешения в вынужденной оседлой жизни, как постоянно видеть из окон эту степь с кружевом дорог, расходившихся во все стороны до белесого горизонта. Егор не на шутку испугался задним числом, когда на другой день генерал Стрепетов, принародно отчитав его за дезертирство с конезавода, не преминул пригрозить:

– За все это надо было бы поселить вас в каком-нибудь старом доме в центре поселка, но в последнюю минуту я почему-то вашу глупость пожалел. Может, и зря.

Шелоро, которой Егор вечером передал эти слова генерала, попробовала было фыркнуть:

– Подумаешь, жалельщик. Я свои права тоже знаю. Меня уже на будущий год можно будет к матери-героине представлять.

Перед лицом такой откровенной неблагодарности даже Егор в первую минуту не нашелся что сказать. Он полез было рукой за голенище сапога, но Шелоро предусмотрительно отошла к двери и приоткрыла ее, чтобы вовремя выскочить на улицу.

– Вот я тебя сейчас к дважды героине представлю. Это вместо того, чтобы человеку в ноги поклониться за то, что опять сможешь в тепле у окна сидеть и по своим картам о будущей дороге мечтать.

Шелоро вдруг призналась:

– И буду, Егор. А ты разве нет? Погляди-ка из наших окон на степь. За это генералу Стрепетову действительно можно спасибо сказать.

– Мечтай сколько хочешь, но никуда мы с тобой больше не поедем, – с неожиданным ожесточением заключил Егор. – Отъездились.

Закрыв на улицу дверь, Шелоро уже безбоязненно приблизилась к нему.

– Не зарекайся, Егорушка. Теперь, конечно, нам со всей оравой некуда податься, зима на дворе, а там видно будет. Все-таки цыгане мы.

Давно между ними состоялся этот разговор, и с тех пор Шелоро уже не смогла бы сосчитать, сколько раз она, сидя у окна, раскладывала карты, ожидая возвращения из школы детей, а по субботам и Егора, которого генерал Стрепетов все-таки заслал табунщиком на самое дальнее отделение. За этим занятием и теперь застал ее Михаил Солдатов, затормозив свой самосвал перед ее двором и нетерпеливо, настойчиво засигналив.

С непокрытой головой и с картами в руках Шелоро вышла к калитке.

– Ты что, сдурел?

Перестав сигналить