Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

лизнул протянутую руку. Когда Клавдия с испуганным криком: «Дозор, назад!» – сбежала с крыльца, Дозор уже терся о ногу Будулая боком. С той минуты и началась их дружба. Возвращаясь с дежурства, Будулай сразу же отпускал Дозора с цепи, и тот уже не отходил от него, неотступно серой тенью следуя за ним по хутору и терпеливо ожидая возвращения его из магазина с буханкой хлеба. Кружок печеночной колбасы, который Будулай, выйдя из магазина, неизменно вручал Дозору, до самого дома нес в зубах и уже только у своей будки набрасывался на него. Клавдия пеняла Будулаю:

– Вы его мне совсем избалуете, а кило этой колбасы пятьдесят копеек стоит.

– У цыган денег много, – отшучивался Будулай, заметив, что, выговаривая ему, она скорее улыбается, чем сердится.

– А когда вы откочуете, как он будет отвыкать? – потускнев, допытывалась она.

– Цыгане своих собак не бросают, – заверял ее Будулай.

Теперь, спустившись с крыльца и наклоняясь над Дозором, чтобы отстегнуть его от цепи, Будулай еще раз оглянулся на Клавдию, которая, провожая его, стояла в дверях дома.

– Так я могу его взять?

Она спохватилась:

– Сейчас я ему харчей вынесу.

– Спасибо. – Будулай приподнял в руке свою брезентовую сумку. – Того, что вы, Клавдия Петровна, наготовили, нам и на двоих хватит. – Он повторил: – Спасибо.

– Не за что, – отступая с порога в дом и закрывая за собой дверь, сказала Клавдия.

У каждого человека есть всеми видимая сторона его жизни и есть невидимая, недоступная чужим взорам.

Да, все теперь хорошо обстояло у Клавдии в доме, и всем остальным безмужним женщинам оставалось только завидовать ей. Как не завидовать, если даже, проходя мимо ее двора, сразу можно было увидеть, как все изменилось у нее к лучшему. Так и веяло оттуда, как высказывалась Екатерина Калмыкова, мужским духом. Действительно, чего еще можно было желать Клавдии? И свою дочку Нюру она удачно выдала замуж, и сына Ваню выучила на офицера. Никто не может сказать, что теперь она не вправе была и на свое собственное счастье. Разве она не заслужила его? Не мечтала о нем в своем одиночестве по ночам и не искала его? Кто бы только посмотрел, как однажды она мчалась вдогонку за ним верхом на свет костра в табунной степи. Вот и намечтала сама себе, домчалась, нашла в конце концов. Пусть и Екатерина Калмыкова, и все другие в хуторе думают так, как они думают, – пусть! А во всем остальном надо положиться на время. Ей больше ничего иного не остается, как только ждать. Провожать его перед вечером на остров и, поднимая голову от подушки, прислушиваться к его шагам, когда он возвращался оттуда. Все чаще замечала, как перед своим уходом на остров он тоже не только дожидался ее возвращения с работы, но, оказывается, и разогревал к этому часу кастрюлю с борщом, жаровню с мясом. А вскоре даже и сам начал угощать ее полулепешками-полублинцами, которых ей никогда не доводилось есть прежде. Кисловатые, они припахивали дымом и еще какой-то незнакомой Клавдии вяжущей травой. Нисколько не притворяясь перед ним, она вскоре полюбила эти сухие, как хворост, отдающие степью полублинцы-полулепешки и, обламывая их пальцами под его смущенным взглядом, запивала взваром. Должно быть, научился он их печь в степи на кострах за годы своей одинокой жизни.

Но где же ему было печь их теперь и где было взять зимой эту траву, в запахе которой смешивались полынь и ветер? Ответ она нашла, когда, заглянув за изгородь сада, увидела там на суглинистом склоне положенный на два закопченных камня лист жести. А траву, известную только ему, он, скорее всего, находил где-нибудь на острове под снегом. Но спрашивать об этом Клавдия не стала у него.

Кажется, все больше нравилось ему и то, что она старалась возвращаться с птицефермы домой до его ухода на остров. Все та же злоязычная и догадливая Екатерина почти насильно начинала выталкивать ее с птичника еще задолго до того, как Клавдии положено было сдавать ферму сторожу.

– Иди, иди, как будто я без тебя ее не сдам и собственноручно не замкну все три сарая. Иди, покуда он еще свое ружжо с гвоздя не снял. Если под горку прибавить шагу, то у вас еще останется времени не только повечерять вместе. Только смотри, чтобы он тебя своей бородой не защекотал. – Неисправимая Екатерина, повертев ладонью под своим подбородком, хохотала вслед Клавдии.

Но Клавдия уже привыкла даже не оглядываться на ее слова. Что с нее было взять? Только бы и в самом деле не опоздать к уходу Будулая на остров. Иногда Клавдия, съезжая на спине со скользкого косогора, как бывало в детстве, распахивала выставленными вперед ногами задние воротца в свой двор. Однажды, съезжая так кратчайшим путем к дому, она промелькнула перед Тимофеем Ильичом, который спускался из-за горы верхом в хутор. Поглядев ей вслед, он только головой покачал.

Пусть Екатерина и думает, и мелет своим языком все что угодно. Во всяком случае, не ошибалась она в том, что, возвращаясь с работы, Клавдия теперь за редким исключением обедала дома не одна, а с Будулаем. А там время покажет.

Поначалу он сам никогда не заговаривал с ней за столом. То ли придерживался своего цыганского обычая, то ли потому, что вообще был молчаливым. Он и тогда еще, как появился первый раз в хуторе, не отличался словоохотливостью, а если что-нибудь спрашивали у него, отвечал одним-двумя словами и опять постукивал молотком у себя в кузне. Единственно, кажется, с Ваней завязывались у него какие-то беседы у наковальни. Но какие именно, Ваня дома почти не рассказывал. Если же иногда и начинал откровенничать, то сразу же спохватывался, требуя от матери клятву «честное комсомольское!». Слова из него тоже надо было вытягивать клещами.

Бывало, и раньше Будулай, пока идет по хутору, если его не остановят, только вежливо поздоровается или кивнет и прошагает мимо. Должно быть, поэтому все и теперь не замечали в нем той перемены, которую увидела Клавдия. Лишь Екатерина Калмыкова время от времени начинала упорно допытываться у нее:

– Но все-таки, по-моему, он какой-то не такой стал, как раньше. А по-твоему?

– Такой же, как и был, – отвечала Клавдия.

– Как будто бы идет по хутору и присматривается ко всему, как в первый раз. И с Ваней твоим, помню, прощался, когда тот уезжал на службу, как совсем чужой. Только руку пожал.

– Потому что Ваня за это время тоже вырос, а мужчины, как ты знаешь, расцеловываться не любят.

Екатерина