Глумовы - Федор Михайлович Решетников

вел себя свободнее и уже обхватил Пелагею Вавиловну. Пелагея Вавиловна плакала и говорила:

– Ты не поверишь, как я измучилась.

– Чаво тебе мучиться-то? ты столько не делаешь, сколько я делаю.

– Эх, Илья Игнатьевич! плохо же ты знаешь… Да и что говорить: ты все спишь. Один Бог только знает, что я переношу!.. Даже и во сне я вижу все нехорошее… Прежде я пробуждалась так легко, без заботы, а теперь думаешь, думаешь… Вставать надо, будить приказчика, услуживать ему. И кто его знает: может быть он один раз побьет меня или заставит делать что-нибудь нехорошее…

Пелагея Вавиловна рыдала. Илье Игнатьевичу жалко стало ее; но он думал, что его жизнь тяжелее ее.

– А вот ты бы в руднике поработала, как я работал… Это что! Тебе что? ты барыня…

– Не говори ты этого… я сама думала о том, что я глупая. Я думала, что я напрасно мучусь. Ведь не одна я попадаю так насильно к таким людям… ведь мы не виноваты; нам нельзя убежать, ты это знаешь. Одно средство – повеситься.

– Попробуй-ко! Нет я, брат, ни за что не повешусь. Я лучше убью, а не повешусь, – горячился Илья Игнатьевич, крепче обнимая Пелагею Вавиловну.

– Кабы я была мужчина, так я бы и в руднике могла робить; ведь и отец мой, и дед мой робили в рудниках, и ты тоже робил. Только нас-то не берут туда, потому нам не вынести, силы у нас такой нет. Все это ничего, да…

– Что?

– Иля, голубчик… Он обещался жениться на мне.

– Рассказывай сказки-то! Переплетчиков не такой дурак, чтобы на тебе женился.

– Я то же думаю.

Скоро приехал приказчик и сказал Глумову:

– В Рождество ты поедешь со мной.

А к Рождеству приказчик подарил Илье Игнатьевичу сюртук и брюки и дал денег на покупку тулупа.

В Рождество Переплетчиков расфранченный поехал к обедне в собор. Кучер тоже был расфранчен; Илья Игнатьевич стоял назади санок. Приказчик важно вошел в церковь. Илья Игнатьевич снял с него шубу, которую положил себе на плечо, а калоши и шапку держал в руках. Он стоял около старосты, продававшего свечи. Давка в церкви была страшная, и рабочие то и дело поглядывали на молодого лакеишка и спрашивали его:

– Што, хороша твоя служба?

– Уж коли человек сам не может с себя шубы снять да в руках шапку держать, хорошей службы у него быть не может.

– Ну, я бы ни за что не стал снимать шубы да держать ее. Гляди, какова: взопрел парень-то.

– А ты, глумовская выдра, сколько получаешь за такую службу? – спросил Илью Игнатьевича один рабочий с усмешкой, желая этим кольнуть Глумова.

– Что ты пристал ко мне, черт? – крикнул Илья Игнатьевич. На него поглядело человек пятьдесят. Народ пошевелился; сделалась давка, послышались голоса шепотом: «Кто?»

– Не в отца, брат, пошел, – приказчичья сука… – сказал шепотом один рабочий.

Приехал к молебну управляющий в инженерно-горной форме. Как ни было тесно, полицейские растолкали народ на две половины и устроили проход для управляющего, с которого снял шинель и калоши его лакей в ливрее. Этот лакей стал около Глумова и важно поглядывал на соседа и рабочих. Он принадлежал собственно управляющему, который в числе прочих ста человек купил его у разорившегося помещика. Однако скоро между двумя лакеями начался разговор.

– Ты чей? – спросил лакей управляющего Илью Игнатьевича.

– Приказчика Переплетчикова, – отвечал грубо Глумов, глядя исподлобья на лакея управляющего.

– А! – небрежно сказал ливрейный лакей.

– Што, у управляющего хорошо жить? – спросил какой-то рабочий. Лакей промолчал; Илья Игнатьевич повторил вопрос.

– Не чета твоему приказчику. Приказчик – подначальный моему барину. Мой барин с ним все может сделать, – говорил громко лакей управляющего. Народ обернулся и зло поглядел на лакея в ливрее.

Оба лакея глядели в разные стороны. Лакей управляющего глядел на рабочих, а Глумов молился.

Немного погодя, вышел Глумов на крыльцо; за ним вышел и лакей управляющего.

Этот лакей очень не понравился Илье Игнатьевичу тем, что он вдруг начал превозносить управляющего.

– То ли дело мой барин! В город приедет – везде почет, сам главный начальник приятель ему, и мне там большое обхождение… Пьешь, ешь, просто чего хочешь. А этих девок – и не говори!.. Это што, а вот в самом Петербурге мой барин у министра с владельцами обедал, а я с швейцаром был в самых коротких отношениях, за дочкой его ухаживал. Пять тысяч дают, да скверно, что я женат… У твоего приказчика сколько слуг?

– Шестеро, – нехотя отвечал Глумов.

– А у моего барина вот сколько слуг: я самый первый и главный и называюсь камердинером, потом на женской половине лакей, мальчик и горничная, да на мужской лакей, экономка из дворянок, старушка, потом прачка, судомойка, два повара, два кучера, дворник, да для детей гувернантка, потом есть еще буфетчик и швейцар. И все мы жалованье получаем, живем на готовом содержании с семействами, так что нас с ребятишками всего на все насчитается до сорока человек.

После обедни приказчик поехал к управляющему. Перед господским домом стояло десятка два санок. Кучера – непременные работники, прикомандированные к разным господам, – или сидели в санях, или стояли кучками и, покуривая табак из трубок и папирос, толковали о своих господах, о том, какой барин хороший человек или подлец, о том, как такая-то лошадь не дает себя чистить, запрягаться и т. п. Здесь они решали разные вопросы, рассказывали сны, хвастались попойками, ухаживаниями за кухарками и горничными, и узнавали разные новости из заводской и городской жизни. У дверей в подъезде стоял швейцар, отворявший посетителям двери. Лакеев в приемную не пускали, потому что швейцар снимал с гостей пальто, шубы и шинели тотчас по входе в приемную, большую теплую комнату с колоннами и дубовыми скамьями и вешалками. Из этой приемной шла во второй этаж широкая мраморная лестница с колоннами, с ковром посредине и цветами по бокам.

Илья Игнатьевич терся около кучеров и лакеев и в продолжение часа со всеми познакомился. Все они были, что называется, ухарские, отчаянные, готовые на всякую гадость, и гордились своими должностями. Они ему не понравились и скоро надоели насмешками, расспросами о приказчике; ругали приказчика, как только могли, и относились к нему с пренебрежением. Прошло часа три; холод и голод мучили не одного Илью Игнатьевича, стали поговаривать о том, что хочется есть, и «черт их знает, скоро ли их леший оттуда вытащит». Наконец стали разъезжаться: первый уехал почтмейстер без лакея, и его за это все кучера осмеяли.

– Верно, не пригласил к обеду-то!

– Но