Глумовы - Федор Михайлович Решетников

отец его часто посылал за водкой в кабак, посылали его и соседи отца. Дорогой он надпивал водки и приходил домой с посоловевшими глазами. Когда после смерти отца он работал на фабрике, то ему часто приходилось бывать с рабочими в кабаках; рабочие угощали его и других подростков на свой счет; случалось, и Илья Игнатьевич угощал рабочих, если ему удавалось утянуть от дяди или Дарьи Власьевны десять коп. Пил он просто для веселья. Кабак был полон набит рабочими, так что до сидельца с трудом можно было пробраться. Одни рабочие орали песни, наигрывая на гармониках и притопывая ногами; другие кричали громко, потому что нужно было кричать, иначе сосед соседа не услышит; третьи сидели уже пьяные. Было тут трое подростков, которые, сидя в разных местах, звонко голосили. От табачного дыму сразу начинала болеть голова; но у Ильи Игнатьевича голова не заваливала, только винный и табачный запах казались ему весьма противными.

Один из посетителей, менее других занятый разговорами, дернул Илью Игнатьевича за рукав и крикнул:

– Ты что? – братцы, глядите!..

Человек пять поглядели на Илью Игнатьевича.

– Илька Глумов?!

– Приказчичий лакей!

– Подслушник?

– Бей его, ребя?! что вы тут не примечаете?… он целый час с нами терся, тресья вешная!

Илья Игнатьевич притворился пьяным.

– Ах, чтоб вас!.. приказчик, штаб ему околеть совсем, уехал… Вина!.. – кричал во все горло Глумов.

В это время кто-то ударил его в спину.

– Что ты дерешься! за что ты меня бьешь, будь ты проклят? что я тебе сделал?

– Я тебя бью!.. Бьет тебя Гришка Палицын за то, что ты за одно с полицией!..

– Братцы, пустите… Угощу! Всех угощу! – кричал Илья Игнатьевич что есть мочи.

Рабочие захохотали.

– Чего вы орете, черти! Вру я, что ли? Я, вот, сквозь землю провалиться, украл два целковых и кучу…

– Давай штоф! – крикнул он сидельцу.

– Глядите, парень-то?! Точь-в-точь Игнатко Глумов, дай бог царство небесное…

– Да тебя разве прогнал Фомка-то?

– Боек, коли воровать у приказчика умеет…

– Пейте! – кричал Илья Игнатьевич.

Рабочие хохотали, хлопали ладонями по спине Илью Игнатьевича и кричали:

– Молодец, Илюха! Ну-ко сам, сам!! Глядите! весь стакан сразу выпил… Ах, черт!

Илья Игнатьевич сразу выпил стакан, покраснел и еще налил стакан.

Рабочие загалдели. Одни говорили об Игнатии Петровиче, другие ругали Тимофея Глумова, скрывшегося куда-то из завода. Потом около Ильи Игнатьевича образовался кружок из двенадцати рабочих, которые расспрашивали о его приказчике и о таких вещах, о чем ему и невдомек было послушать. Илья Игнатьевич бойко отвечал на все вопросы: что сам знал, что подслушал, где просто-напросто, по привычке русского человека, врал.

– А про волю не слыхал?

– Будет, говорит приказчик.

Рабочие опять загалдели, а один, наставя кулак над головою Ильи Игнатьевича, крикнул:

– Ежели ты еще что про волю скажешь – покойник будешь!.. Потому вы заодно с приказчиком нас мучите, чтоб вам околеть…

Немного погодя, кто-то запел:

Мой миленький да дружок,

Он да уехал

В славный Питер городок

и т. д.

Человек пятнадцать пели вдруг; присоединился к ним и молодой Глумов. Голос его звучал сильнее прочих.

– А ну ее к черту, эту песню! Плясать хочу! Ситников, играй «Во саду ли, в огороде», – кричал Илья Игнатьевич.

– А ты что за командир?

– Ты что за указчик? Али лоб у те чешется?…

– Играй «Сени»!

Скоро заиграли в четыре гармоники «Сени», и вся публика толкалась в тесной комнатке. От выделывания коленями и локтями разных штук многим пришлось не по нутру. Штоф распили скоро, кто-то взял полуштоф и попотчевал Илью Игнатьевича. Он хотя уже и был пьян, но выпил еще стакан.

– Братцы, кто видел Корчагина, мастера? – спросил Илья Игнатьевич.

– Корчагин уж не мастер, а куренной рабочий.

Это удивило Илью Игнатьевича; но скоро один рабочий крикнул:

– Корчагин!

– Ась! – откликнулся голос Корчагина.

Илью Игнатьевича провели к Корчагину. Он, сидя у стола, дремал и ворчал.

– Все мошенники! и Тимошка Глумов мошенник!

В это время он увидал Илью Игнатьевича и, не узнавши его в наряде писца, сказал:

– Ты што, чернильная пиявка?

– А то: куда ты мою сестру девал? – крикнул Илья Игнатьевич.

– Какую твою сестру?

– Забыл! ты думаешь, я ничего не знаю. А зачем ты от меня спрятался?

– Да ты-то что за птица?

– Я Илька Глумов. Говори: где моя сестра, Прасковья?

Корчагин был в замешательстве, а Илья Игнатьевич вцепился ему в волоса. Корчагин оттолкнул его так, что он расшиб себе нос, но опять вцепился в Корчагина; однако их разняли и поднесли обоим по рюмке водки.

– Не хочу я с ним, с подлецом, пить. Он мою сестру увез.

– Дурак ты и больше ничего. Ты мне обиду большую сделал.

Илья Игнатьевич опять хотел вцепиться в Корчагина, но его удержали, говоря:

– Ты не дури! Ты знай, что мы все за него вступимся, а за тебя – никто.

– А разве мне не жалко сестры?

Рабочие захохотали.

– Скажите, какой он во хмелю жалостливый.

– Твой отец не был жалостливый во хмелю, а у тебя, Илька, верно бабье нутро?

– Нет, братцы, Илька прав: Илька сестру спрашивает, – крикнул кто-то.

– Братцы, виноват ли я, что увез ее в город. Сами знаете, ей не житье бы здесь… – говорил Корчагин.

– Верно!

– Что Корчагин скажет – пиши-подписывай: «быть по сему».

– А ты, Илюха, не ершись… Твою сестру приказчик хотел в любовницы взять, а я не хотел этого. Взял да и увез в город и к месту пристроил.

– Хора! хора! Ай-да Корчагин.

Илья Игнатьевич почувствовал уважение к Корчагину.

– Я дал слово жениться на ней и женюсь.

– Хора! хора!.. Водки! Рубаху с себя сниму, а попотчую Корчагина, – кричал один рабочий. Все посетители «Лаптя», в том числе и постоянно приходящие, узнав, в чем дело, были в таком настроении, что готовы были бог знает что сделать такое хорошее Корчагину; каждый кричал, ругал других; попрекам, кажется, не было бы конца, но тем и кончилось дело, потому что в одном углу двое запели и заглушили своими песнями кричащих, в другом углу двое дрались. Чрез четверть часа спокойствие водворилось; из гостей одни рассуждали о недодаче денег заводоуправлением, недодаче провианта и дров, а другие плясали, третьи так себе сидели.

Илья Игнатьевич сидел рядом с Корчагиным за одной стороной большого стола, за другими сторонами стола сидели по два рабочих, и каждая пара разговаривала между собою, не мешая другим парам. Каждая пара были друзья, еще не совсем знакомые с другими парами, потому что некоторые из них были присланы в