Глумовы - Федор Михайлович Решетников

была предметом развлечения. Когда она ходила на рынок за покупками, на нее как будто все смотрели, и она, поднявши глаза, потупленные от стыда в землю, видела несколько рук, поднятых на нее, и как будто слышала слова: «Вот она, Палашка Семихина, наложница приказчика! Глядите: обручи! обручи!» Ребята бежали за ней и кричали: «Обручи-те всплыли! подними кринку-то!» Бежать ей некуда, да и зачем бежать, когда она сыта, одета, обута, живет в хороших горницах, которые бедной девушке прежде и во сне не грезились. Положим, что она убежит; но что она станет делать с своей несмелостью и робостью? А замуж ее в заводе возьмет разве тот, кому приказчик прикажет взять, да и этот человек будет бить ее…

Трудно постоянно терпеть подобно Пелагее Вавиловне. Тут нужно надеяться на будущее; но как надеяться и чего желать?… Так и билась-мучилась Пелагея Вавиловна и ждала чего-то лучшего. Несмотря на то, что она сделалась экономкой в доме приказчика и была вроде начальницы над прислугой, от этого было не легче, потому что ей приходилось сталкиваться с прислугой чаще, и прислуга постоянно грызла ее тем, что ворона залетела в высокие хоромы. Время шло; она чувствовала беременность, горе душило ее… Поговорить не с кем. Один только Илья Игнатьевич нравится ей, да и тот или бегает, или спит. Илья Игнатьевич с первого же дня поступления его к Переплетчикову понравился ей. Глумов был рослый парень, красив и всячески старался угодить ей, потому что никто из прислуги приказчика ему не нравился, как она, заводская красавица. Сестра его была красивая женщина, но она жила с ним – она родная, а это чужая; эту обижают все, как и его все презирают. Он понимал, что Пелагея Вавиловна терпеть не может приказчика, как и он, но боялся ущипнуть ее. Вот он стал каждый день помогать ей мыть посуду; но эта работа производилась молча. Они или обменивались несколькими словами, относящимися до посуды и мытья ее, в то время, когда был дома приказчик; когда же не было дома Переплетчикова и Глумов убирал комнаты, она шутя указывала ему, что сделать, хотя и сама мало смыслила: ей нравились споры Ильи Игнатьевича, доказывавшего, что это кресло лучше так поставить; нравилось еще Пелагее Вавиловне в Илье Игнатьевиче то, что он никогда не жаловался на нее приказчику и ни разу ничем не попрекнул ее. С своей стороны Илья Игнатьевич не слышал от нее таких слов, какие говорят ему кухонные обитатели, и он рад не рад был постоять около Пелагеи, посмотреть ей в глаза и помочь ей чем-нибудь. Оба понимали друг друга, но не заговаривали о том, что их лучило. Илья Игнатьевич видел в Пелагее обиженную девушку, опозоренную на весь завод приказчиком, рассуждал об ней так же, как рассуждали и другие рабочие, ненавидящие разврат в должностных людях, находящихся в услужении заводского начальника…

Пелагея Вавиловна ему нравилась более Аксиньи Горюновой, девушки постоянно смеющейся, не испытавшей никакого горя. И он стал реже ходить к Горюнову, да и то ненадолго. И Пелагее Вавиловне хотелось говорить с Ильей Игнатьевичем; только ей обидно казалось, что он сам не хочет говорит с нею. «Он – лакеишко, а я – любовница», – думала она, и сердце ее обливалось кровью… Часто Илья Игнатьевич в отсутствие приказчика приходил в комнату Пелагеи Вавиловны, которая сидела за работой, краснел и дрожащим голосом спрашивал;

– Что шьешь? – а потом молчал, более и более робел и злой уходил из ее комнаты.

Пелагея Вавиловна тоже не раз приходила к прихожую и долго стояла, смотря на красивое лицо и на длинные русые волосы спавшего Ильи Игнатьевича; но сесть к нему не смела: будить было жалко. Наконец она-таки не вытерпела. Около Николина дня, после обеда, Переплетчиков уехал из дому. Чрез пять минут входит Пелагея в прихожую – Глумов спит, растянувшись на сундуке.

– Илья! – крикнула она.

Илья Игнатьевич вскочил. Это рассмешило экономку.

– Приехал, что ли? – спросил он, протирая глаза кулаком.

– Нет, не приехал… Да ты что спишь все? только доткнешься до места и спишь! Вчера, как ты мел полы в комнатах, я ушла в кухню; прихожу через четверть часа, ты сидишь в кресле и спишь, и щетку обнял.

Между тем Илья Игнатьевич опять лег и заснул. Пелагея Вавиловна посмотрела на него и негромко сказала:

– Илья!

Глумов открыл глаза, посмотрел на Пелагею – сердце его радостно забилось, и он сел на сундуке.

– Хошь в карты играть? – сказала Пелагея Вавиловна.

– Не хочу, – сказал сердито Глумов.

– А что?

– Спать хочу.

– Мне скучно одной-то.

– А мне что за дело… – И он закрылся халатом.

– Экой ты какой неуч! Ну разговаривать будем, у меня там самовар стоит…

Видя, что Илья Игнатьевич не отвечает ей, она ушла. Но как только она вошла в приемную, Глумов вскочил, вздернул сапоги, накинул халат и пошел к Пелагее Вавиловне. В ее комнате в два окна, убранной просто, действительно стоял на столе самовар. На блюде лежала сибирская шаньга, разрезанная на кусочки.

Выпили по чашечке молча. Оба глядели друг на друга, оба краснели; у обоих руки тряслись, так что плясали чайные чашки на блюдечках.

– Что же ты молчишь? – спросила вдруг хозяйка Илью Игнатьевича.

– А ты что молчишь?

Илье Игнатьевичу было неловко. Пелагея Вавиловна была старше его, – любовница приказчика, командовавшая над прислугой. Что и как говорить с этой барыней? Если бы она была Аксинья, ту бы можно было ущипнуть, а эту попробуй-ка… Илья Игнатьевич сидел как на иголках. Он не смел сказать ей любезности.

– Что же ты не пьешь? – спросила экономка.

– Не хочу.

– Какой ты право вахлак… С кухаркой и в карты играешь, и разговариваешь…

Илью Игнатьевича это взбесило, и он сказал ей дерзко:

– Врешь!

Дня четыре Илья Игнатьевич пил чай у Пелагеи Вавиловны, и каждое утро он строил планы, как бы ему лучше объясниться с ней, что она красавица; но, встречаясь с ней, он робел, потому что боялся, а как она приказчику скажет. Раз сидели они за чаем. Глумов начинает шалить, т. е. бросает куски сахару в чашку Пелагеи Вавиловны, – та сердится. Напились чаю; Глумов дремлет.

– Илья, – сказала вдруг Пелагея Вавиловна.

Глумов открыл глаза и сел как следует.

– Ты все спишь. Какой ты счастливец!

– А что?

Пелагея Вавиловна не отвечала, а смотрела на Илью Игнатьевича; Илья Игнатьевич смотрел на нее.

Тем дело и кончилось.

Утром Глумов решил действовать не по-бабьи, но Пелагея Вавиловна вела себя как следует.

Вечером за чаем он