Глумовы - Федор Михайлович Решетников

кухне, косо поглядела на нее, переглянулась, а кухарка сказала:

– С законным браком!

Все захохотали. Лицо Пелагеи Вавиловны зарделось.

– Скоро, девушка, тебя в барыни-то произвели… Вот мы так не можем до такой чести дожиться, – сказал кучер.

Все захохотали. Пелагея Вавиловна вспыхнула и, поставив на скамью умывальник с тазом, ушла наверх.

– Что ты? – спросил приказчик Пелагею Вавиловну, видя, что она плачет.

– Обзываются.

Переплетчиков позвонил. Пришел лакей.

– Позови-ко сюда Пантелея.

Явился дворник.

– Вы, скоты, как смеете обзывать ее?… Да я вас всех перепорю – мошенников.

– Мы ничего…

– Я тебе дам ничего! Скажи всем, что если я еще что-нибудь услышу от нее, не только что перепорю вас, прогоню, в работы сошлю. Пошел!

Прошло дня четыре. Прислуга при входе Пелагеи Вавиловны в кухню шепталась, а молодые люди старались подскочить к ней и, подмигивая товарищам, спрашивали ее:

– Чего изволите, барышня?

– Какое на вас платьице нарядное, – замечал другой.

Пелагея Вавиловна вспыхивала, но молчала и глядела в пол. Идти в кухню было для нее пыткой, и она старалась как-нибудь уговорить лакея, чтобы он заменил ее. А работы у Пелагеи Вавиловны было немного: она мыла чайную посуду, разливала чай, чему она научилась с трудом, гладила белье.

Прошло три недели. Приказчик с ней ласков, прислуга не так надоедает, как прежде.

В пятницу вечером у приказчика были гости: исправник, письмоводитель его и зять Плошкин – с женами. Приказчик заставил Пелагею подавать гостям чай. Мужчины сидели в зале, женщины в гостиной.

– А что, какова? – спросил Переплетчиков исправника, когда Пелагея брала от исправника стакан.

– Недурна.

Пелагее Вавиловне сделалось обидно, зачем приказчик хвастается ею и страмит. Когда она вошла с подносом к дамам, растягивающим слова по-заводски, то исправничья жена спросила ее:

– Ты на содержании?

Пелагея Вавиловна не поняла этого слова.

– Что ж ты стоишь? – спросила опять жена исправника.

– Чашку…

– Ах ты, дура… Да ты разве не городская?

– Нет.

Пелагею позвал приказчик.

Исправник, Плошкин, письмоводитель и приказчик о чем-то крупно спорили.

Приказчик с исправником жил дружно и нисколько не боялся его, потому что мог во всякое время подкупить его; письмоводителя он считал ни за что, но приглашал к себе, как родственника.

– Не бывать! Не бывать! – кричал приказчик.

– Будет! Тогда уж вашему брату отпадет лафа! – горячился исправник.

– А ты думаешь, вашего брата не погонят метлой!

– Не только не погонят, мы строже будем.

– На-ко выкуси! – И приказчик показал исправнику кукиш.

Завязался спор; каждый считал себя честнее другого, стали корить друг друга.

– Ты за Павленковское дело сколько получил, а что делал-то? – кричал приказчик.

– А ты как фабрику-то строил?

– Вы начальство, как можно… Вы рабочих давите, – вмешался письмоводитель.

– Чем?

– Например, Глумовское семейство… Кому оно обязано…

– Да что вы меня, скоты эдакие, Глумовыми дразните, чтоб вам всем околеть!

Однако скоро затихли. Подали закуску, вина и водку. За водкой опять стали корить друг друга, опять помянули Игнатья Глумова и Курносова; от них речь перешла ко многим обиженным приказчиком, который свирепел. Гости, не помирившись с приказчиком, ушли по домам.

Когда они ушли, приказчик долго ходил по комнатам и ворчал.

«Вы думаете, я боюсь вас?… А вот я вам докажу, что я на вас на всех плевать хочу! Вы мне наперед долги заплатите, а потом тащите меня под суд… А хоть я и строг, зато и милостив и доброе дело сделаю, не испугаюсь… У вас есть свои шпионы, а я заведу своих»…

Утром на другой день Переплетчиков потребовал к себе своего письмоводителя и отдал такой приказ: «…Принеси мне список детей Семихина, Ильина, Глумова, Мокеева».

Когда список был принесен, приказчик написал на нем: зачислить в легкие работы на фабрики, выдавать провиант сполна да пенсии на каждого по пуду в месяц. Доложили ему, что явился Корчагин. Он велел провести Корчагина в кабинет.

– Ну что, друг сердечный, таракан запечный? Много ли ты нашел золота?

– Две недели, Афиноген Степаныч, пробыл на промыслах. Порядки ноне совсем другие. Всего только полфунта, и то в долг рабочие поверили.

Приказчик взял золото, поглядел и сказал:

– Вот это вернее будет. Можешь нарубить пятьдесят бревен для дому.

И приказчик дал Корчагину записку.

– А что, Корчагин, Илья Глумов хороший парень, не вор?

– Да.

– Грамоте умеет?

– Плохо…

– Ну, это ничего… Так возьми, почини садок.

Корчагин вышел не совсем довольный приказчиком, но зато избавлялся от тяжелых наказаний.

По уходе его приказчик позвал к себе своего письмоводителя и, подавая ему список подростков, сказал:

– Гришке Пономареву, что у меня в лакеях, я даю вольготы на полгода, потом записать его в кузницу, а Ильку Глумова записать ко мне. Понимаешь… Завтра же быть ему здесь.

XXIII

Из предыдущих глав читатель, может быть, заключил о приказчике, что он человек, решительно ничего не делающий, а только распоряжающийся на словах. Да и когда, подумает читатель, заниматься ему, если он проводил все время и удовольствиях. Того же мнения был сперва и Илья Игнатьевич, который в кабинет приказчика допускался очень редко. А Пелагея Вавиловна знала, что приказчик деятельно работал, и знала это потому, что она стала доверенной его особой: часто по его приказанию она сидела в кабинете, чего не осмеливался сделать никто, даже покойная его жена. Сидела она в кабинете вот почему: приказчик, занимаясь сочинением бумаг, счетами, планами, не любил вставать с места до тех пор, пока не окончит работу, и Пелагея Вавиловна должна была подавать ему то книгу, то упавшую бумагу с полу, то закурить сигару, то почесать спину или ногу… Пьяный он бивал и Глумова, и Пелагею Вавиловну, и поэтому Илья Игнатьевич рад не рад был улизнуть в прихожую и захрапеть, но Пелагее Вавиловне много было возни с приказчиком. Приходя в кабинет (приказчик, приезжая откуда бы ни было, всегда прямо проходил в кабинет) и бросив на стол бумаги, он садился в кресло и ругал тех, у кого и где он был, – преимущественно начальство.

– Кто, – говорил он, – кроме меня есть сила? Я командир – я всем орудую! Не будь рабочих, не будь меня, не было бы и вас, скотов; не нажили бы заводовладельцы миллионов, не строили бы в России и за границей дворцы себе… Вал денежки подай, а мы работай, а от вас что получаешь? того и бойся, что к чертям пошлют… Вы нас за скотов считаете, – хуже!.. Грабить вас нужно…

Пелагея Вавиловна, слушая эти слова, думала: «Хорошо, если бы ты эти речи говорил трезвый: завтра почнешь рабочих