Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

которое равно новому знанию. У нас не было знания об этих силах. Теперь оно будет в моих руках. Мне даны полномочия, брат мой Мухаммад. И когда рухнет русский, Азия достанется нам. Нужно будет много терпения, но она без русского останется пустой, как дупло, которое навсегда покинула страшная птица. Никакие американцы, немцы, англичане не удержат ее, напротив, они сами передадут ее нам, полагая нас по-прежнему слабыми, и падут жертвами этого заблуждения. Мы столкнем их с китайцами и с турками в Азии. Но до того времени мы многому научимся у них. Мы научимся многому, пока мы нужны и зачислены в слабые и зависимые. А чем мы им нужны? Мы, я имею в виду – это сейчас талибы. А назавтра мы – это сегодняшние враги талибов. Но мы – это те, которые нужны и кажутся слабыми и алчными. Зачем? Как ты думаешь, Мухаммад? Не знаешь? Вот! Я многое понял в политике, мой брат-профессор. Слушай и держись меня. Мы нужны нашей непризнанностью, нашей зыбучестью, мы нужны такими, кого не поймаешь в сети их законов. У нас семь разных рук, и на каждой – семь пальцев, и каждым они могут воспользоваться против своих врагов, самим не прикасаясь к дегтю и к грязи. Не скоро еще афганский инженерный гений запустит ракету к Солнцу. Да, я прочёл это сомнение на твоём лице. Зато у нас будет кое-что сильнее ракеты. Зато у нас вот-вот появится оружие сильнее лазерного луча. Теперь я знаю, как действует лазер и как он создает иллюзии предметов. А в нашем лазере вместо волшебного кристалла, направляющего лучи света, будет кристалл, который преломляет лучи информаций и создает свои кажущиеся миры, иллюзии. Видишь, я не потерял времени зря и многое познал и в твоих науках. Теперь твоя очередь познать мои… Наша страна – это самый большой базар слухов в мире, мы сорок лет в войне всех против всех. Запада с Востоком, Юга с Севером. И никто не спросит наших нынешних спонсоров за то, что они нашими руками с нашей земли направляют такой лазер в головы их врагов. Сейчас наши руки – это руки талибов, а они не признаны никем, и формально наши спонсоры с ними в войне. Это настоящая политика и настоящая игра, мой брат. И выйдем в ней победителями, когда вдруг явимся споносорам в виде их врагов, сильным новым народом, вооруженным глобальваффе и силой Смерти. Им уже не справиться с нами в отсутствие русских.

Мухаммаду в отличие от прошлого разговора нынешний рассказ уже не кажется туманным словословием. Нет, в нем уже видна структура и энергия, хотя технология по-прежнему скрыта от его понимания. Ему становится интересно, как же устроена механика, где используется уран? Но новому, верхнему Мухаммаду, тому Мухаммаду, который возник и чуть приподнялся над Мухаммадом-инженером и Мухаммадом-смертником, ещё более интересно, слушая Саата, угадать, чьим умом сейчас тот живет…

Слушая Черного Саата, Мухаммад ощущает, как по коже, по шее, по вене ползет, поднимается к чреву мысли червь сомнения. Мухаммад, слушая, вспоминает себя и размышляет о Клагевитце. О добром джинне. Вот Мухаммад, подобранный добрым джинном, воскрес в миру. Не воскрес, но воскресает. Он воскресает как дерево после безжалостно студеной зимы, он копит силы, чтобы пустить зелень из той веточки, которая сохранила способность, готовность жить, и оставляет без сока те ветки, где теплу уже не пробиться сквозь перемерзшие капилляры. И вот что с ним происходит: жизнь сейчас одолевает в нем веру. И это – страшно, потому что сложно. Жизнь – сложнее веры… Выбор жизни кажется проще выбора веры, но вмешалась эта опасная свобода выбора добра… В тюрьме и до тюрьмы, в долгой войне, в войне, которая кажется нескончаемой, он, Мухаммад, верил. Верил в смысл своей смерти. Рядом с Клагевитцем ему стало тепло, как возле натопленной голландской печи, и поначалу не возникло страха обжечься. Ослабла вера его в смысл смерти. И вот прошлое в образе Черного Саата призывает его вернуться к смыслу и к вере. Снова молитвы о разрушении веры и воли врага, о смерти и о Смертнике. Что, если это естественное окончание весны и возвращение зимы – долгой зимы ледяной веры и бесконечной смерти как готовности не жить и убивать во имя единства времени? Возврат на единожды избранный путь? Есть же такие края на земле, где вообще не случается лета… Клагевитц – вот препятствие, преграда к возвращению зимы. Клагевитц – надежда на позднюю весну и на запоздалое лето. Или это обман? А червь сомнения ползет и ползет дальше. Что, если Клагевитц – всего лишь другой путь обратно к зиме? Только более хитрый путь? Слепец, ведущий слепца, слеп вдвойне… У немца к Мухаммаду свой интерес, и хмурые, готовые к прыжку Умары с руками, обожженными опытами с СВУ, – ясное тому подтверждение. Как бы немец спокойно пил чай с ним, с человеком, который готовил убийство тысяч немцев, если бы у него не имелось своего особого интереса как раз к такому Мухаммаду? Можно было бы допустить, что Клагевитц из той породы не вполне немцев, а «европейцев», которые в Германии получили название «гутменш»[84] и радеют за низко падших, за заблудших. Радеют за афганцев с арабами больше, чем за «своих». Мухаммад много видел таких во Фрехене и в Кельне. Можно было бы допустить и такое, если бы не слова, сказанные добрым джинном при бегстве натовцев: «улетай, хотя ты мне нужен здесь»… Что, если Клагевитцу все-таки нужен именно террорист Профессор? Что, если немец сам не верит в способность Мухаммада и мухаммадов уверовать в весну и в росток на обрубке дерева? Скорее всего так и есть, не может он в такое верить.

Мухаммаду дурно от обилия вопросов. Ему тяжело, страдание суставов охватывает все тело. Он уходит в себя под звуки, доносящиеся от рассказчика. Наконец голос гостя из Кабула смолк, так что он сам вздрогнул от наступившей тишины. Посидев недолго в возникшей тишине, Саат взял Мухаммада за кисть и произнес совсем тихо: «Что скажешь теперь, устат? Пойдешь за мной? Ты мне нужен. И ты теперь – посвященный. Я знаю, что вокруг тебя крутятся мутные иностранцы, они, конечно, сулят тебе деньги и жизнь в Европе. Не удивляйся, я дружу с Саваджем, а у него везде свои глаза и уши… Знаю и то, что ты собираешь опасных людей вокруг себя, уйгуров и таджиков. Собрался к велаятовцам? Не надо.