Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Мухаммад не заметил, как из вопрошающего превратился в диктующего. Его голос зазвучал непривычно, в нем – сила эмоции и твердость. Он будто спорил с гостем. А что же Саат? Саат снова разглядывает лицо собеседника, как следопыт – обнаруживший в тысячу раз хоженой им пещере неведомый знак на стене. Он рассуждает так: «Это хорошо, что он спорит. Лишь бы не упирался тупо и упрямо, как в прошлый раз. В споре у Мухаммада нет шансов против меня». И Саат направляет в центр сражения свои колесницы. От него Мухаммад узнает о том, что раньше или позже талибы и весь Афганистан станут частью большого справедливого государства. Этого государства должны будут опасаться его враги, а добрые соседи будут радеть за его дружбу. Путь к государству долог и сулит много крови, которая ляжет на придорожные камни. Однако среди талибов вызрела сила, которая поведет народ этим путем. Пока у народа мало соков, ему не хватает мощи, чтобы скрутить врагов и сдвинуть препятствия, скинуть камни на обочину. Поэтому вождям народа потребуется все умение, все искусство одолевать других, не тратя собственных сил, – умение стравливать, оказываться нужными то тем, то этим и терпеть, выжидать. «А что такое нужность нашего стана для других? Подумай, Мухаммад, и скажи мне… Мы же с тобой не простые дейхане, мы столько лет волей-неволей занимаемся политикой»…
Профессор морщит лоб и вступает в игру, замысленную Саатом. Он принимается перечислять свойства своей страны, в которой не был столько лет, а как будто не оставлял ее… Пересечение путей из Китая и Индии к арабам и европейцам? Огромные запасы ценных материалов, которые природа припрятала в горах то тут, то там, как белка зарывает орешки? Литий, алмазы, лазуриты в Бадахшане, медь в Логаре, уран в Гильменде… Да, он слышал про уран. Вода для Ирана и для узбеков с туркменами? Они долгие годы пользовались их, афганской водой… Что еще? Вера в собственную свободу? В готовность быть нанятым, но никогда – купленным?
А Саат качает головой, бороду берет в мохнатую пятерню и, чуть подержав, отпускает, отгибает от кулака большой палец. «А еще? Продолжай», – уже подбадривает старого товарища учительским тоном. Профессор озадачен. Что же еще? Учеными умами и прорывами ввысь, сквозь небеса, и в глубины морей не скоро еще прославят Афганистан его гении. Так что, снова запах пороха? Когда-то мулла Омар пообещал туркменскому Баши, что стоит лишь одному солдату завистников-соседей перейти границу туркменского ханства, как тьмы талибов придут к Баши на помощь и сметут армии и дворцы недругов. Так что же, снова нужны наемники? Но разве удивишь кого-то сегодня таким товаром? Вся Африка стоит в очереди на этот рынок. Смертники? Смертники Ханани? Так вот зачем приехал к нему Саат?
Мухаммад не произносит всего этого вслух, он вытаскивает из себя только итог цепочки соображений: смертники? Но Саат удивляет его и тут. Он хохочет в ответ. Он хохочет так, как всезнающие взрослые смеялись бы над наивностью ребенка. Профессору досадно. «Объясни, а не насмехайся. Не говори загадками будто китайский монах», – требует он. А Саат согласен больше не говорить загадками.
– Тогда послушай меня без предубеждения. И без всех этих заумных еврейских заворотов, которыми нас смущал нечестивый Керим.
Черные глаза Саата пыхают короткой яростью. Мухаммад отводит взгляд. И Саат посвящает Мухаммада в те мысли, которые он почерпнул из разговора с Саваджем, из общения с Чеченцем, а также вычитанные в книге британца, хотя сам уже представил их своими мыслями, искренне присвоил их себе. Услышал Мухаммад похвалу и своей проницательности. «Да, уран – это верно. Гильмендский уран скоро должен сыграть свою важную роль, потому что с его помощью и руками отважных украинцев, новых людей, новых смертников будет покончено с большим врагом на севере – с русскими. Новые смертники – вровень нам, но будут вооружены лучше, чем были вооружены мы. У нас с ними теперь есть глобальваффе, абсолютное оружие. Уран – это заряд для глобальваффе».
Тут Мухаммад перебивает рассказчика. Он напоминает слова Чеченца, что оружие это не предназначено для стрельбы, оно – иного типа, оно воздействует на умы и дробит смыслы и веру неверных. Не может же быть, чтобы такому глобальваффе требовалось столько энергии, что оно бы работало на расщепленном уране? Саат усмехается. Он не может справиться с собой, спрятать мину превосходства на лице. Он считает, что мощная борода сама скроет от собеседника обидную мину. Тогда Мухаммад возвращает Саата к обещанию расправиться с русскими. «Я уже не однажды это слышал. Мы с тобой это слышали». И снова в ответ ему – высокомерная усмешка. Мухаммаду невдомек, что Саату самому пока не ведомо, как же будет использован гильмендский фактор. Он только знает, что Чеченец буквально накануне задал этот фактор в свою адскую машину. Поэтому он повторяет на свой лад, собирает и обращает в ловкую речь те слова, которые успел поймать в свою сеть из разговора с сероглазым британцем, из бесед с рыжебородым украинцем и из вчерашнего ответа Чеченца на прямой вопрос, зачем понадобился уран… Молодой нахал наградил его тогда такой же высокомерной улыбкой, какую он теперь передал Профессору. И Саат произносит речь, предназначенную сразить Мухаммада. Он готовил эту речь, он собрал в ней свои помыслы.
– Уран и то оружие, которое приготовим мы – я и мои люди, – это мощь. Мы соединим две силы, одна из которых взорвет землю под ногами врага, а вторая – разорвет его мозг. Они положат конец русскому как идее. А русский без идеи – это не русский. Это тень русского. Нам с тобой, моему брату Джудде и Великому Воину Ислама не хватило времени,
