Пир победителей - Николай Борисович Макаров
Постояв ещё минут пять, Драчёв глянул на часы, они показывали половину второго, он сел за стол и задумался, как закончить письмо. Писать о случившемся? А надо так и закончить: «И вот я сижу, в кабинете царит блаженная тишина…» Весьма поэтично. К тому же сирена перестала надрывать душу, и тишина снова воцарилась. С чистой совестью он дописал: «С тем остаюсь ваш навеки любящий муж и отец – главный интендант РККА, генерал-майор Павел Драчёв».
На следующий день удалось узнать, что по Кремлю ударили три бомбы, одна полуторатонная между Спасской и Набатной башнями, две пятисоткилограммовые, одна – около Архангельского собора, другая – напротив здания Управления коменданта Московского Кремля. Фасады зданий отделались лёгкими пробоинами, а люди – столь же лёгкими ранениями.
Однако через несколько дней просочилась другая информация, отнюдь не такая успокоительная. Полуторатонная бомба всё же убила восьмерых бойцов полка специального назначения, укрывшихся в какой-то щели, а ещё четверо потом скончались от тяжёлых ран. Всего же раненых и контуженых оказалось более тридцати человек.
Вот вам и блаженная тишина!..
Глава двадцать третья
Интендант и повар
Беда постепенно возвращалась. С фронтов совсем перестали приходить победные реляции. Начиная с 11 марта Палосич каждый день привозил с Ближней дачи хозяина, а увозил после полуночи, и только тогда можно было отправиться домой, немного погутарить с Арбузовым и лечь спать на пять-шесть часов. Словечко «погутарить» вместо «побеседовать» закрепилось ещё со времён чтения «Тихого Дона». Драчёв пытался его вытравить как специфически-диалектное, но уходило оно с неохотой.
За пару недель Павел Иванович раздобыл для своего товарища хороший немецкий протез Пфистера, которые закупались ещё в 1940 году для инвалидов Финской войны, с пружинами из каучука цилиндрической формы.
– В инструкции говорится, что с помощью данного механизма походка становится эластичной, бесшумной и менее утомительной, чем при использовании других аппаратов, – хвастался главный интендант. – Принимай в разработку. Со своими обязанностями шеф-повара ты мгновенно освоился, поручаю столь же быстро освоить данный агрегат.
Василий Артамонович и впрямь оказался прирождённым шеф-поваром, в столовой ГИУ блюда, по-прежнему немудрёные и скудные, обрели некий шарм, в них добавлялись невесть как добываемые приправы, простая свёкла превращалась в свекольную розу, картошка – в запеканку кокотт по-французски, а квашеная капуста – в шукрут по-эльзасски, хоть и без полагающихся для данного рецепта свиных копчёностей.
Драчёв мечтал как-нибудь посидеть и побеседовать с ним, но дел навалилось столько, что успевали перемолвиться несколькими словами за завтраком и за ночным чаем, после которого разбредались по своим комнатам и валились спать.
– А так хочется погутарить подольше, – сказал как-то Павел Иванович.
– Ты прямо как казак из «Тихого Дона»: погутарить, – усмехнулся Василий Артамонович.
– Да уж, прицепилось слово, – пожал плечами Драчёв. – Жена даже издевалась: «Ты, – говорит, – ещё начни говорить кубыть и хучь зараз». Это, конечно, не прилипло, а вот погутарить мне до сих пор кажется чем-то родным и сокровенным. Сам не знаю почему.
В коротких беседах они успевали сообщить друг другу краткие подробности жизни от того, как вернулись из Франции, и до нынешних времён.
Однажды утром Павел Иванович запел то, что по утрам пели очень многие советские люди:
– «Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…»
И Арбузов стал вспоминать:
– Помню, как появление этой песни вдруг оживило мою жизнь. После ухода от меня жены и сына я много лет считал себя угасшим человеком, ненужно доживающим свой век. И вдруг по радио стали часто передавать эту песню. И я взбодрился. Жизнь продолжается, люди строят новую страну. Кто-то, имея семью, любимую женщину, а многие, как я, в одиночестве. Но одиночества нет, кругом люди, и надо всё своё время посвящать им. Служить им по мере своих сил и талантов.
– Простая и святая истина! – поддержал его Драчёв. – Вечерком сегодня, если получится, посидим подольше, погутарим. Побеседуем.
И как раз выдался редкий день в конце марта, когда и впрямь Палосич не привёз в Кремль главного человека страны Советов, удалось пораньше освободиться, не за полночь, а часиков в восемь вечера. Пили чай с сухарями и баранками, и Павел Иванович, одетый в уютный монгольский халат дээл, предавался воспоминаниям:
– Это в тридцать третьем году было. Фильм «Встречный». После него вся страна запела «Нас утро встречает прохладой…». Пожалуй, эта песня могла стать гимном молодой страны. Скажем так: «Интернационал» – официальный гимн, а песня из «Встречного» – неофициальным.
– Да, собственно говоря, так и было, – кивнул Василий Артамонович.
– Это сейчас имя Шостаковича известно каждому, – продолжал главный интендант. – Недавно в Куйбышеве прошла премьера его новой симфонии номер семь… Да мы вместе с вами её недавно же слушали по радио. «Ленинградская».
Радио вернулось в домашний быт Павла Ивановича после назначения главным интендантом. Отныне он тоже относился к категории «высшее руководство страны», и ему по квитанции выдали со склада в целости и сохранности его СВД–9 – супергетеродин всеволновый с динамиком, выпущенный Александровским радиозаводом ровно два года назад и подаренный Павлу Ивановичу коллегами на сорокачетырёхлетие. Вечная выдумщица Ната расшифровала аббревиатуру СВД – семейство великого Драчёва. Тогда почему девять? Четверо уже есть, а там добавятся зятья и внуки. Два зятя и три внука, что ли? Неважно, отстаньте!
Вновь накатила волна воспоминаний, он отчётливо услышал звонкие голоса дочерей, увидел блеск их глаз и глаз жены. Запнулся, проглотил тоску и продолжил про Шостаковича:
– Но настоящая всесоюзная слава к нему пришла именно в тридцать третьем, когда он сочинил эту летучую музыку «Нас утро встречает прохладой…».
– На стихи Бориса Корнилова. Куда-то этот поэт подевался. Говорят, его при Ежове расстреляли.
– К сожалению, да. Поэт был очень сильный. Но не выдержал славы. Как раз после песни из «Встречного». Все кому не лень хотели с ним выпить, а парню ещё тридцати не исполнилось. Слетел с катушек. В пьяном виде подражал пьяному Есенину, орал, что не даст раскулачивать крестьян, грозился поднять кулацкое восстание…
– Правда? Не знал.
– Ну, и в тридцать лет попал в ежовые рукавицы. Жаль парня. Какие бы он сейчас стихи о войне написал! – Драчёв вздохнул и перекинул мостик с трагического на смешное: – А ещё
