Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

– А первый вопрос? – вклинился Сербов.

– Это очевидно. Первый вопрос – какой их следующий масштабный ход. Он неминуемо должен быть сильнее Бучи. Наполеон – это очень важно, очень важно, Игорь Валентинович.

– У вас есть предположение? – хором спросили Сербов и Логинов. Но Громада разочаровал, отвечать отказался. Рано делать предположения. И вернулся к Балашову: «Так как, что считаете?» Игорь, как школьник, у которого учитель спросил задание, поднялся, было, но снова сел от боли. Громада нетерпеливо взмахнул рукой. «Вот сидите, и говорите. Это очень важно». Логинов обернулся к нему. Не ожидал он от профессора такой жесткости. Не профессор, а следователь. «Не удивляйтесь, Владимир. Время дорого, и мысли дороги. Вы же не зря нас срочно собрали», – ответил на его взгляд Громада.

– Он хочет быть Наполеоном, но он умен и понимает, что Наполеоном может быть только назван. А в реальности он имеет шанс стать русским наместником в России, и то только шанс. Те, кто его могут назначить наместником, могут решить в пользу других кандидатов. Так я его понял, когда он сам мне рассказывал, что если не он, то страну дадут раздербанить на клочки украинцам.

– Он называл этих украинцев конкретно? – снова вмешался Сербов.

– Я сам видел одного. Очень страшного. Очень страшного. Он вел семинар для айтишников, которые обучены работать с системой Крамаря, но он – не айтишник, и с ним обращаются, как с каким-то спецагентом. Даже депутат Европарламента его боится…

– Какой депутат?

И Сербов снова вцепился в Балашова. Другие Аркадию не мешали, а Логинов тоже спешно чертил новые прямоугольнички и стрелочки, подглядывая в интернет для уточнений. Вот прямоугольник «Лагода», вот Европарламент, вот комитет по юридическим вопросам. Вот фонд Эберта, вот фонд Боша. Вот Крамарь. Вот бригады его «партизанского ВПН» в России. А вот и страшный, странный «спецагент», украинец Яго, о котором говорят полушепотом и у которого своя организация в Берлине. «Глобаль Тор».

Аркадий Сербов гнал бы дальше, но на Яго игла рассказчика снова запнулась. Игорь попытался объяснить нечто очень важное про Пушкина, но ему никак это не удавалось, словно кто-то лишил его прежнего куража рассказчика. Он стал запинаться, речь наполнилась «паразитами» и мычащими звуками «э-э-э» да «м-м-м». Сербов решил надавить, повторил резкий учительский тон Громады, но вышло только хуже, писатель сбился на замысел своего рассказа, замысленного рассказа про то, как солдаты защитили памятник Пушкину от фашистов, но не могут защитить Пушкина от вандалов, а вандалов формирует вот такой Яго. Но описать Яго Балашову никак не удается, потому что это не вполне человек, а какая-то машина… Машина, приспособленная взорвать в «нас» Пушкина. А Пушкин – это связь народного и культурного. Это мостики между историями, это история… Детство, отрочество, народ… Исток творческий…

Сербов не на шутку рассердился. История, истории, народ… Конкретно давай, про Яго. Этим он удивил и смутил Балашова, который как раз был уверен в том, что объясняет самое главное – как он выходит из творческого кризиса, в котором оказался после столкновения с тем самым Яго. Однако на защиту Игоря пришел Громада. Он напомнил о писателе Кундере, у которого герой рассказывает сыну, как цивилизация почти разрушила фольклорное искусство, но во время войны чехов как народ спасло обращение к забытым народным песням[142]. К истоку… Сербов вообще-то ничего не имел против Кундеры, которого даже когда-то почитал урывками, таская книгу с тумбочки жены. Ничего так, там, где про женщин и мужчин, даже понравилось. Точно пишет. Но тут уж Аркадий счел Кундеру совсем неуместным, добро бы Пушкин… Сербов припомнил чеху все и громогласно принялся громить либераста, диссидента, русофоба. Громада смешался под таким напором подполковника ФСБ. Однако вмешался Логинов. Он резко одернул Сербова. К счастью, в комнате появилось еще одно лицо. Катя вернулась из школы и зашла на гневный окрик Дяди. Ни с кем не здороваясь, она сразу обратилась к отцу вызовом: «Из-за Пушкина ругаетесь? Нашли из-за кого. Тормоз этот Пушкин. То, что вчера катило, сейчас не прокатывает». А глядела-то на Логинова.

– Уйди отсюда, двоешница! – прикрикнула на Катю Маша.

– Стоять, смирно! – возразил Логинов. Он вспомнил про Катиных знакомых из компании почитателей Германа Палыча, вспомнил про разговор об акции возле Пушкина.

– А твои прыщавые уже провели акцию у Пушкина?

Катя с укоризной взглянула на Владимира, но тот покачал головой. Нет, он договоренности не нарушал и матери ничего о ее делах не рассказывал. Она поверила ему. Маша, внимательно наблюдавшая за каждым жестом, каждым взглядом тех, кто находился в комнате, тоже догадалась не переспрашивать Логинова.

– Проведут. У нас слова с делами ни-ни, не то что у некоторых.

Кого Катя назвала «некоторыми», догадались только Логинов да Маша.

– Что за прыщавые? Какая акция? – насторожился Сербов, которому переглядывания здешних домашних были невдомек.

– А ты выполнил мою просьбу? Ведь так и не выполнил. Помнишь мой листок? Сперва выполни, а потом ерундой занимайся, всякими прыщавыми, – среагировал Логинов.

Аркадий сообразил, что Володя дает ему знак, сигнал, не выдавать его перед девочкой. Действительно, он не успел пробить ту закрытую группу в «телеге», название которой ему тот передал при первой их встрече. Сейчас его поразила неприятная догадка. А что, если и здесь – не просто группы, а какой-то хитрый код, похожий на те, которые уже встретились при нападениях на Кеглера и на Балашова? По взгляду Логинова он понял, что не ему первому это пришло на ум.

– А ты можешь уточнить, там, на листочке, был ВПН? – намеком, заговорщически, перекинул он вопрос Владимиру.

– Могу, понял, – коротко кивнул Логинов.

Катя, обнаружив, что уже не в центре внимания, напомнила о себе. Мол, акция давно состоялась, ждите следующих. Прыщавые себя покажут…

– Ишь ты? А экзамена мы не ждем? Может быть, мы знаем, откуда эпиграф «Береги честь смолоду?» Может быть, мы знаем, к кому «Клеветникам России» обращено? – напала на дочь Маша.

– Немцам, кому еще. Кляр[143], – огрызнулась Катя и вышла, хлопнула дверью.

– Зря ты ее так прессуешь, – очнулся Балашов.

– Она не болванка, а я не пресс. Я реагирую, и я устала от нее. А ты что молчишь? Ты же что-то знаешь и молчишь. Прыщавые – это того Сучкова ксендзы? – перекинула она Логинову искру спора.

– Кес ке се? – это уже Сербов. Он всмотрелся в Войтович-старшую. Эта тоже вроде бы умненькая интеллигенточка, как его жена, как ее подружки, а нет, какая-то она другая. С мозолями на сердечнике и сгоревшим маслом на