Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
А Логинов вернулся в себя. Теперь – к Маше. У Маши отлеживается Балашов. По пути Владимир позвонил Сербову. И Громаде. Обоим. Мысль пригласить на консилиум профессора пришла ему в голову в связи с планетарием. С самим словом – «планетарий». Много далеких планет вместе. И Сербову, и Громаде логиновского «есть важные новости» хватило, чтобы в рабочий день оба без возражений согласились приехать на его призыв, в чужую частную квартиру…
– Что мы имеем на столе? – так, немецким оборотом речи, начал консилиум Логинов.
Балашов сидел за столом бочком, рана еще давала о себе знать. Сербов присматривался то к нему, то к Маше. Она старалась, чем могла, накрыть стол. Бутерброды, сладкое. Логинов, конечно, об этом не позаботился. Зато Громада пришел с тортом. Профессор не стал садиться, он встал спиной к окну, уперев бедро в подоконник. Через плечо Логинова он изучал двойной тетрадный лист, на котором под рукой Владимира появлялись квадратики, а в них – записи. Сербов не удержался и пошутил, мол, если окажется на столе картофель, то кто будет Чапаем, а кто из них – комиссаром? Никто не улыбнулся. На самом деле, увидеть профессора здесь он никак не ожидал, а тем более в одной компании с Балашовым, связи которого вызывают большие вопросы…
Логинов начал консилиум с того, что ему передал Раф. Представив Сербова как «разумного человека из Системы», он предложил Аркадию выяснить, кто из его коллег забрал у полиции дело Кеглера и попросил забрать себе дело «исторического человека» Балашова, пока другие не подсуетились. Что значит «исторический человек», Логинов не уточнил.
– Изложи ты, и пусть сам потерпевший пропишется, а потом я накидаю.
Логинов согласился с этим. Он заново пересказал то, что стало ему известно на тот момент. «Моя исходная точка – это интервью Кеглера, чьим источником был Игорь Балашов, который, слава богу и антимарксистским мистическим силам, присутствует здесь, а не лежит где-нибудь в другой части Востряковского кладбища, через дорогу от Кеглера, на „русской половине“. Так?» Игорь утвердительно кивнул ему. Тогда Володя перечислил основные пункты из интервью, которое ему самому поначалу показалось бессвязным набором суждений.
– Банкуй, – подтолкнул его Сербов. Вот тогда на листе бумаги возникли несколько прямоугольников, которые рассказчик расположил под двумя кругами с буквами ПК и ИБ. Балашов время от времени делал свои замечания сам или отвечал на вопросы от Логинова, а вскоре – и от Сербова. Даже Маша включилась в консилиум. Только Громада молча внимал им. О том, что он уже встречался с «разумным человеком из Системы», профессор не проронил ни слова. Наконец, Владимир соединил круги стрелкой. «Эта связь очевидна. Убийство и покушение – это связь. Сходство кодов – это уже след. Игорь, что там ты узнал в Лондоне и в Берлине, страдалец? Ты же там даже на шабаш айтишников проник. Как мой агент». Последние слова Володя адресовал Аркадию. Тот усмехнулся, мол, он сигнал услышал, но пока не поверил. Тоже мне, Судоплатов… «Как мой агент»… Тем не менее по отношению к тому, что исходит от Балашова, он удвоил внимание, и достал из кармашка блокнотик и карандаш. Он записал откровенный рассказ о его злоключениях. Игорь, воодушевленный тем, что жив, что идет на поправку, что за ним ухаживают Маша с дочерью, что Логинов озаглавил его «историческим человеком», был в изложении внимателен к деталям и красноречив. Дух его жизненности будто вынес гибель Кеглера за скобки. Но Сербова мало интересовали эпитеты и не впечатляли словечки, далеко выходящие за рамки нормативной лексики. В его блокноте появились имена Кайи, Разина и Алоисова, уже хорошо знакомая ему фамилия Крамарь, и даже красавчика по прозвищу Том, который не поленился примчаться за писателем и увезти из Кельна в Берлин. Имя профессора Рубика заносить в лист не стал, посчитав его случайным. Какой тут Рубик, когда есть Кальтенберг! Сербов подчеркнул жирно, со слов Балашова, что Кальтенберг не только формирует разные группы «подрывателей режима» в самой России с помощью какой-то особенной системы «партизанского ВПН», но возомнил себя Наполеоном и в ослеплении этой страстью уготовил Игорю роль летописца императора. Другой раз карандаш провел черту под записью о том, что в страсти по Кальтенбергу есть замысел и есть план. Сербов приготовился услышать самое существенное, но тут, как назло, рассказчик сбился. Он вспомнил про Бучу и, как заевшая пластинка, уже не мог сойти с этой дорожки. Буча раскрыла ему глаза, Буча – ложь, которая стала апофеозом той самой опасной лжи, которая принимается как самая правдивая правда. Такая ложь губит организмы… Но он, Балашов, сумел разобраться, и не все немцы – конченные, одна известная журналистка не смогла ему солгать, поэтому он отказался, и все такое, и снова-здорово. Про разрыв с Урсулой, которая не поверила даже, а ей как будто все равно, ее правда: что русские – хуже диких зверей. А то, что немцев ведут людоеды, которым не в падлу, да, не в падлу убивать своих же женщин и валить их в грязи, в мрази (так и сказал), – это ей никаким фактом не вдолбить. И опять Балашов вернулся к тому, как Буча стала точкой возврата, и вот он здесь, он даже рад, что ранен, потому как раной искупил свой грех заблуждения, как чьи-то грехи искупили мирные, убитые суками, подонками, нелюдями в Буче. Сербов постарался его столкнуть на новую дорожку, но тщетно. Выручил Громада. Строгим, даже суровым голосом он перебил раненого. «Замысел ясен, и Павел Кеглер в интервью как раз его остов отразил. За это поплатился. Он искупил, Игорь Валентинович, а не вы».
– Зачем вы так, Андрон Владленович? – попыталась вступиться за бывшего старшая Войтович, но тот резким жестом оборвал и ее.
– Кураторы Кальтенберга с помощью Бучи рассчитывали максимально расширить ресурс исполнителей и запустить два процесса – диверсионной, подрывной войны здесь и глобального осуждения России. Там и здесь. Подчеркиваю – повсеместно. Это исключение нас из Совбеза ООН, отвращение от нас Китая и Индии и отмена Ялтинского миропорядка. Их с пятидесятых годов не устраивала Ялта и победа Сталина. А второй вопрос в том, за что ведет борьбу сам Кальтенберг? Тогда мы поймем, кто и в какой степени его союзники, а также обнаружим их уязвимые места. В нелинейных системах лаг от союзничества до вражды, от качественного перехода параболы до седла может быть минимален. Как вы думаете, исторический человек, за что борьба? Раз вас так охарактеризовал Владимир, а его мнение стоит дорогого! –
