Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Здравствуй, Екатерина. Давай-ка подойдем вместе к Герману. К Герману Павловичу.
Девочка не сразу признала в нем маминого приятеля, «чесва»[134], пижона, какого-то загадочного графа Монте-Кристо и отца Мирвайса, о котором у нее осталось в целом неприятное, хотя и сложносочиненное воспоминание. Перед ней стоял старый боевик, из «олдов», но своих, к тому же знакомый с самим Германом Палычем. Нежданчик. Ее авторитет в глазах прыщавых вырос на десять голов. Логинов, не теряя инициативы, взял Катю под локоть и подвел к оракулу. Германа уже взяли в окружение страждущие его внимания и слова. Другой круг образовался возле попа. Логинов без церемоний подошел к Герману. Катя – за ним, повисла на руке. Легкая она на вес. За ней – один из ее прыщавых. Этот-то куда?!
– Извини, Герман Палыч, я должен уйти, на фуршет не останусь. Вот девочка… девушка. Екатерина. Асланыч о ней должен был сказать.
Герман отвлекся от своей паствы и наморщил лоб. Да, что-то было, что-то было.
– Это дочь моего товарища. Он наш, только из Германии его вытащили.
Герман Пылыч моргнул.
– В чине? – зачем-то спросил он.
– Да, майор, – на голубом глазу соврал Володя, чуть надавив на Катин локоть, – а мать – известная тележурналистка.
– Да? Что же ты, Екатерина, ничего не говорила? Отца нет, мать – учительница немецкого… Ах ты, Екатерина, боец, умеешь хранить тайны. Или скромница? Скромница – не всегда хорошо. А журналисты нам нужны. Ох как нужны наши журналисты…
– Вот! Мы это как раз понимаем. Мы аналитики. А вот ты, Герман Палыч, дай наказ вот этой девочке – чтобы по нему она со мной поехала. Сделаем из нее настоящую журналистку. Нашу. Вашу…
Герман Палыч пожал плечами. О чем речь? Про себя подумал, не продешевит ли. Не упустит ли чего-то, отправляя со старым этим боевиком девочку, до того ничем не примечательную, одну из десятков таких же, среди его паствы. Боевик-то и от Асланыча, и сам с хваткой комбрига. Но поздно, комбриг уже уводит ошалевшую девочку.
Нет, еще не финал. Прыщавый выступил на сцену: «Герман Палыч, Катя же в бригаде! У нас же акция».
– Какая акция? – оракул не сразу вспомнил, о чем речь.
– Ну как, акция… Пушкин…
– Ах, да. Ничего, справитесь без нее. Вы же у меня молодцы!
Уже в гардеробе, надевая на Катины плечи куртку, Логинов обернулся. На него пристально глядел поп. «Спокойно, дядя, у меня своя малая паства», – одними губами беззвучно изобразил Логинов, и тот отвел глаза…
Логинов не стал брать такси, а провел Катю по Старому Арбату вверх, к Смоленке.
– Куда мы? – выйдя на воздух, спросила она, хотя хотелось ей узнать о другом – об отце. Он что, действительно майор разведки, а его примыкание к лагерю врагов России – это игра? Рипнуться, по ходу, можно от такой крезы.
– В одно нужное место. К серьезным ребятам, которые делают дела, – ничего не объяснил дядя Володя, но Кате и этого было довольно. Мир вокруг нее стремительно переменился. Сам Герман Палыч дал ей наказ. Это же кулл, кулл, кулл…
А Логинов многое предусмотрел заранее. У памятника Булату Окуджаве он остановился:
– Ты в курсах, кто это? Почему у него руки в карманах?
Катя вспомнила – мать с отцом пели ей песню этого Окуджавы. И не один раз, и не одну. Пели, пели, пока не поссорились. А еще она вспомнила, что этот грузин – сопля либеральная. У Германа Палыча есть целый список врагов и предателей. Целая тетрадка.
Логинов не стал дожидаться ответа, угадав его по кислому личику.
– Он воевал за эту страну с немцами. Против немцев, против венгров и против французов, и против итальянцев, и против румын. Он – победитель в главной войне, – подцепил Катю Володя, но она неожиданно дерзко возразила:
– Нет, кватч, война была не главная и не та. Не за русское, а за большевистское. Сталин с Гитлером чуть не договорились соединить Россию с Германией, а русский народ извести… Я не темная, не блек мамба.
– Забавно. Хорошо, – не стал сразу возражать Логинов и повел Катю дальше, туда, где возле «стены Цоя» пел и приплясывал хипповый люд: «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…».
– Знакома эта песня?
– Слышала. Это Цой, крутой был мэн.
– Русский?
Катя задумалась.
– Так почему у того мужика руки в карманах?
– А потому, что он гордый. Руки, кому не надо, чтобы не давать. Самостоятельный человек. То есть стои́т сам. И сто́ит – тоже сам. Вот такой нам нужен. Стране нужен такой. И меном его ни черта не назвать. Человек. По-русски, хотя он грузин.
На это Катя не решилась возразить. Вспомнила скульптуру. Тщедушный мэн, руки в карманах. Пришло на ум – чем-то он похож на папу. Тоже майор? Как-то рядом с дядей Володей сегодня многое выглядит не так, как ей казалось раньше. И ей это нравится!
– А вы как к Цою? – поинтересовалась Катя.
– Витя? Я с ним в Ленинграде в конце восьмидесятых виделся на квартире у общего знакомого. Ничего был бы парень, если бы не наркота. Мог бы стать поэтом.
– Стать? А он кто был? Вот его же поют, а у вашего грузина никто не поет.
– Витя кто? Тот, кто погиб в пути. А тот, который его сейчас хрипит, – это социальное явление. Но не явление культуры. Мы еще не знаем, кто Цой на самом деле. Он пока – певец времени, которого мы совсем не знаем. А тот, руки в карманах, – о вечном. Но это не важно. Важно, что они оба сейчас здесь, на одном Арбате. Понимаешь?
– Ферштее.
– А что за акция с Пушкиным?
Катя опустила голову и промолчала. Логинов не стал настаивать.
От «Смоленской» на метро Логинов повез Катю на «Электрозаводскую».
– А почему не через «Арбатскую?» Было бы быстрее, – проявила знание метро Катя.
– Ишь ты, хорошо в подземке ориентируешься?
– Изучила. Герман Палыч нас учит знать город.
– Знать и любить?
– Что-то любить, а кого-то ненавидеть.
– Предателей?
– Да, предателей.
– Ясно. Отвечаю: через «Арбатскую» слишком быстро бы доехали. Раньше раннего. Это тебе еще один урок на понимание города. Чтобы попадать на точку точно, иногда лучше выбирать не самый короткий путь.
– А точка – что?
– Терпение. Следуй за мной и все в срок узнаешь.
От «Электрозаводской» топали еще десять минут, и Катя озябла, но тянулась за дальномером, за его шагом, который втрое к ее тяжелым бутсам.
– Не
