Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Логинов глядит на Катин балашовский профиль и вспоминает встречу с Балашовым после посещения «аквариума» «Эрвина». Черная дверь кеглеровской квартиры. Тяжелая, как из брони. Сонный и пьяный Паша нетвердой рукой отпирает замок и прикладывает палец к нижней губе.
– У тебя женщина? – спрашивает Логинов громко. К такому повороту он не готов. Хватит ему женщин для безумного вечера.
– Женщины нет, есть твой приятель. Твой дружок. А ты не шуми, спугнешь его музу. Он мне такое рассказал, я теперь ого-го! – Кеглер шагнул за порог, качнулся и упал бы, если бы спутник не поймал его за воротник.
– С какой музой, пьяница? То, что ты наплел на радио, я уже слышал. Не боишься, что с тебя спросят, чем докажешь? И постояльца твоего не боишься подставить, вместе с его музой? Хотя ты же об этом снова даже не подумал, Остапа понесло…
– Меня? Ладно, ругайся, ты завистник. А Балашов – он молится. Не тронь писателя, – встрепенулся Кеглер и даже взмахнул было кулаком, но снова уснул. Тогда Володя просто опустил хозяина на коврик в коридоре и решительно шагнул в покои.
Балашов сидел на диване, скрестив ноги, поверх одеяла. Горело, мерцая, слабое бра. В бликах нервного света лицо давнего товарища испугало Логинова. Он не узнал это лицо. Перед ним были черты аскета, углубленного в молитву. Владимир даже растерялся, не видя моста к этому незнакомому человеку. Он остерегался святош пуще грешников, а святых пока не встречал, опыта не приобрел. Да и какой из Балашова святой…
– Привет. Узнал? – тихо обратился к духу Балашова Логинов. Он не смог скрыть в голосе иронии.
– Нет. Ты киллер? – тоже тихо и на редкость спокойно отозвался дух.
– Игорь, ты идиот? Это я, Логинов. Володя Логинов. Очнись.
Хочется, очень хочется увидеть, как вскочит на диване изможденный человек и бросится в товарищеские объятия. Ан нет. Человек остался бездвижен. Ни слова в ответ.
– Эй, Балашов Игорь Валентинович, хотя бы рукой пошевели или чем-нибудь. Что у тебя еще имеется из действующих членов? Тебя что, Кеглер заколдовал?
– Здравствуй, Володя. Что-то случилось? – отрешенно отзывается Балашов. Он спускает ноги с дивана, пальцы касаются пола. Снова замирает. Но в колыханиях света кажется, будто тело раскачивается. Балашов похож на иудея возле Стены Плача. Не принял ли он талмудическую веру? Не оттого ли снова те афганцы, те смертники возникли на его горизонтах, если исходить из того, что набросал клочками Кеглер в своем бессистемном интервью? Не пошел ли Балашов по пути старика, назвавшегося Моисеем?
Логинов стоит перед Балашовым, сам себя запутавший. Он рассчитывал, что они обнимутся и тогда поговорят по душам, про действительно важное, про то оружие, о котором болтанул Пашка. А как обнять то, чего нет? Логинов делает шаг к стене и нащупывает включатель. Яркий свет падает с потолка на голову Балашова, тот вскидывает руки, кулаками прикрывает глаза, отворачивается. Логинову запоминается его нос. Прямая линия, в одной плоскости со лбом.
Логинову и теперь, сидя в зале на Арбате, не по себе от своей той растерянности перед бестельным телом, которое некогда стало отцом вон той девочки. Логинов хватает стул, скидывает с него свитер, джинсы, придвигает вплотную к дивану, усаживается напротив Игоря, как при допросе… У него имеется цель. Ему необходимо вытащить из Балашова все, что он рассказал и не рассказал Кеглеру. Особенно ему надо узнать про абсолютное оружие, которое меняет мозги. И ему нужно разобраться в той ахинее, которую нес Кеглер в эфире про афганцев-смертников и про какого-то украинца…
Прямая линия носа. Катя. Логинова привлекает нечто в девочке. Хуже того, это нечто – как раз то, чего он более не находит в собственном сыне. Но что это такое, ему не удается сформулировать. Или ему просто не хватает дочки? Женского? Знать бы, Маша еще детородная? Дурак ты, Логинов, брось даже думать об этом…
Ток мыслей прервал шум распахнутых дверей. В зале появилась группа людей в черном. Впереди шел поп, батюшка, священник, сан. Не шел, а плыл, осанка генеральская, борода до груди. За ним, по бокам – два молоденьких служки, бородки реденькие, щеки бледненькие. Позади – журналист или блогер, высоченный тип с телефоном на длинной палке. Замыкал группу боевик с черно-красными шевронами на рукаве, на груди, на берете, заткнутом за кожаный пояс. Увидев священника, оратор смолк, перекрестился, с почтением склонил голову. Логинову показалось, что они похожи друг на друга. Родственники? Братья? Люди в зале начали подниматься со своих мест, креститься вслед за оратором и бормотать слова, которые Логинов никак не мог разобрать, как ни пытался, – что-то похожее на «воистину воскрес», но не то. Еще мгновение, и Володя обнаружил себя единственным сидящим. На него стали коситься. Ему на это было наплевать, в конце концов, пусть принимают его за героя России ли, за британского пэра ли, – таким можно сидеть и при королеве. Но за людьми он потерял Катю. Тогда он быстро встал, когда все как раз стали рассаживаться. Да, она на месте. Вся ее клика тоже. Один еще стоит крестится. На себе Логинов поймал недобрые взгляды попа и его охранника. Тем временем со сцены снова полилась речь. Масонский заговор. Большевики. Сатана. Русская идея. Ильин. Самодержавие. Предатели кругом. Русский народ – существительный, а не прилагательный…[133]
Когда оратор закончил, ему принялись хлопать и хлопали долго. Затем из зала посыпались реплики: «Всякий, кто произнесет слово „мир“ – это пятая колонна»; «За слово „перемирие“ – вешать». Снова хлопки в ладоши, но отдельные, пожиже… «Объявляем сбор на дрон для казачьего батальона, в Луганск», – поднялась девочка в камуфляже. Она подняла плакатик, и он запомнил ее телеграм-канал, чтобы кинуть свои «пять копеек» на дело победы. «Красивая», – отметил Логинов и забыл о ней. Чуя приближение окончания действия, он сосредоточился. Как только оратор объявил о финале, он мощным шагом, отодвигая стоящих на пути,
