Елена Ржевская - Особое задание. Повесть о разведчиках

Вдруг, прорезая тишину, разнёсся по снежной равнине женский голос. Усиленный рупором, он призывал немецких солдат сдаваться в плен, от имени командования гарантировал пленным со­хранение жизни.

—    Инструктор политотдела дивизии высту­пает, — сказал командующий, повернув голову на звук голоса.

Ярунин улыбнулся, вспомнив эту девушку, ожидающую возвращения «Брата», приятно стало отчего-то на душе, а голос уже смолк, и снова была тишина.

—    Тихо, удивительно тихо,— проговорил командарм, он задумчиво насупился, над бро­вями улеглось по бугру.

—   Видишь, немцы сегодня огня не жалеют — освещаются. А сапёры наши уже поползли ре­зать проволочное заграждение. Тяжёлое дело, а?

Прохрустел под ногами снег.

—   Гнать их буду до самого Смоленска. — Командующий поднял и резко опустил кулак.

Крепко пожимая на прощанье руку Ярунину, он сказал ему:

—   За Ржев спокоен. Знаю, что ты рассчиты­ваешь справиться.

Он задержался, кутаясь в шубу, пристально смотрел в даль. Лицо его с крупными отчётли­выми чертами было суровым и торжественным. Словно раздумав уходить, он опять зашагал с Яруниным.

Месяц стоял невысоко над лесом. Небо с яр­кими обильными звёздами было совсем близко. Замерли сосны, разлив перед собой большие чёрные лужи теней. Из трубы блиндажа шёл густой дым, тянуло гарью. Смёрзшийся снег с хрустом проваливался под ногами. Близко лаяла собака. Вдалеке тёмное небо садилось над лесом

зеленоватой полосой с угасшими звёздами.

* * *

Дубяга почувствовал сильный толчок в спину дулом автомата. Он стал торопливо спускаться мимо часового у блиндажа по обледенелым, скользким ступеням вниз.

Гитлеровец отворил дверь и первый пересту­пил через порог,— просторное помещение блин­дажа было заставлено вдоль стены большими тюками. Пожилой обер-лейтенант в очках едва приподнял голову, слушая доклад вошедшего, и, не дослушав, принялся снова стучать на ма­шинке. Тут же у стола, углубившись в бумаги, сидел второй гитлеровец в шинели внакидку и странной неформенной шапке с белым мехом.

У Дубяги громко и часто ухало сердце, во рту то и дело набегала горячая слюна. Спохва­тившись, он поспешно снял с головы шапку 5 смял её в руках.

Перекинув на спину автомат, гитлеровец, за­хвативший Дубягу, принялся вторично его обы­скивать. Негнущиеся, замёрзшие пальцы его старательно ощупывали ватный пиджак Дубяги, теребили карманы брюк, добирались к телу, он извлёк из-за голенища валеного сапога Дубяги самодельный складной нож и положил его на стол — больше ничего подозрительного не най­дено.

Гитлеровец в шапке с белым мехом, придержи­вая накинутую шинель, согнулся над тюками. Это были большие мешки, из которых торчали одноцветные солдатские одеяла. Гитлеровец пере­считывал одеяла и выкрикивал цифры обер-лейтенанту. «Отступать готовятся, сдают одеяла»,— мелькнуло в голове Дубяги и погасло. Он меха­нически следил за фашистами, от напряжения крепко сдавило шею пониже затылка. Дубяга сдерживал частое дыхание, в голове быстро сме­нялись обрывки мыслей. «Меринов Николай Степанович... высокого роста, чёрная бородка. Деревня Кокошкино... Староста... Как звать ста­росту?» — беспокойно сжимались пальцы.

Гитлеровец окончил подсчитывать одеяла, он выпрямился и оказался рядом с Дубягой, с лица его еще не успела исчезнуть деловая озабочен­ность. Он внимательно глядел на Дубягу. По мере того как он смотрел, лицо его искажалось злобой, он издал глухое восклицание, шагнул к Дубяге, широко расставив ноги, слегка присел и упёрся ладонями в колени.

—   А-а, советский подснежник,— протянул он на ломаном русском языке, щека его запрыгала в нервном тике, он схватил Дубягу за лацкан ватного пиджака и с силой дёрнул его. Мельк­нул выброшенный в сторону кулак. Удар оглу­шил Дубягу, отбросил его к стене. Он упал, сильно ударившись головой. Приподнявшись на локте, он снова увидел лицо фашиста. От бешен­ства помутилось в глазах у Дубяги. Он рва­нулся, чтобы сбить врага ударом ноги в живот, навалиться на него и душить, душить. Но тут же опомнился, с трудом, глотая кровь, ослабев­шими пальцами нащупал в кармане пиджака скомканную тряпочку.

Фашист отошёл в сторону, а тот другой, обер-лейтенант, вскинув на лоб очки, мелко трясся в смешке.

Дубяга снова вошёл в роль деревенского пар­ня, он протягивал извлечённый из тряпки, свёр­нутый в тонкую трубочку документ, и, сидя на полу, невнятно твердил:

—    За что бьёте? За что?

Резко прозвонил телефон. Передвинув очки со лба на переносицу, обер-лейтенант взялся за трубку. Разговор был короткий. Гитлеровец крикнул, появились солдаты, они бегом приня­лись вытаскивать из блиндажа тюки. На Дубягу никто не обращал больше внимания. «Опазды­ваю»,— мучительно пронеслось у него в голове. Чувство страха за себя исчезло, он думал только об одном: Меринов не может ждать, он должен уйти из Ржева вместе с работниками управы, чтобы не выдать себя, и Дубяга не успеет полу­чить от него план минирования города.

Дубяга шагнул к столу.

—    Отпустите,— принялся смолить он обер-лей- тенанта,— в городскую управу иду, к брату, служит он там. Велел притти, эвакуироваться ©месте будем.

Обер-лейтенанг не слушал его.

Когда последний тюк был вынесен, солдаты и обер-лейтенант ушли, блиндаж опустел. Фашист в шапке с белым мехом вложил чистый лист в машинку и принялся допрашивать Дубягу.

Дубяга с готовностью отвечал, как вышел се­годня до рассвета из своей деревни Кокошкино и спешил в Ржев в городскую управу. Гитлеро­вец угрюмо слушал его, потом резко встал — подскочила со звоном на столе машинка.

—    К русским бежать собрался, собака! — крикнул он.— У самой передовой поймали!

Он ударил Дубягу кулаком в грудь. Дубяга пошатнулся, но устоял на месте. Фашист не дал ему говорить.

—    Какие сведения несёшь русским?— выкрик­нул он в лицо Дубяге и снова ударил его. Он бил его мрачно, ожесточённо, один на один в блиндаже.— Скажешь,— приговаривал он,— всё скажешь.

Дубяге отчаянных усилий стоило сдержаться, чтобы не броситься на фашиста,— не погубить дело. Он пытался говорить, но голос осел, про­пал. Он разжал кулак, протянул свёрнутую бу­мажку, с хрипом, невнятно выговорил:

—       Вот документ от ортскоменданта. В город­скую управу иду.— Фашист отошёл, сказал рав­нодушно:

— Врёшь. Скажешь всё или пристрелю как собаку.

* * *

Ветрено и пустынно на улицах. Тёмные дома кажутся нежилыми, они притаились мрачно и на­стороженно. Быстро гонит ветер разорванные облака над домами, откуда-то с крыш ползут гу­стые сумерки.

Маленькая фигурка неожиданно отделилась от стены, подалась навстречу. Голая, протянутая вперёд рука, чуть внятное: «Дядя, дай!»

Застучали по мостовой шаги вражьего пат­руля. Кто-то шарахнулся в подворотню. Две женщины, не разгибаясь над санками, провезли в вёдрах воду из проруби. Выстрел донёсся с соседней улицы, чей-то вскрик... Город в неволе...

За поворотом над крышами занялось зарево. Это тылы немецкой армии, еще не принявшей сражения за Ржев, уже откатываются на запад и жгут деревни.

Каждый шаг причинял боль во всём теле, на­поминал Дубяге о случившемся. Гитлеровский солдат ведёт его в управу, — так распорядился обер-лейтенант, когда избитому Дубяге уже каза­лось: всё кончено — он попал в руки к фашистам и не выполнил задание. Солдату, очевидно, при­казано проверить на месте, к кому Дубяга идёт.

На пустынном перекрёстке остановилась сгорб­ленная старая женщина с вязанкой сучьев на спине и перекрестилась с чувством. Впереди на покосившихся телеграфных столбах висели двое.

По мере того как Дубяга приближался к по­вешенным, сердце его холодело от ужаса. Раска­чивалось на ветру мёртвое тело Хасымкули.

Дубяга опустил голову и, превозмогая боль в теле, быстрее зашагал вдоль улицы.

Серыми хлопьями повалил снег, он мешал итти, залеплял глаза. Наконец, гитлеровец дёр­нул Дубягу за рукав — пришли, вот она управа, Первый этаж... По захламленному коридору налево. Двери комнат, выходящих в коридор, распахнуты настежь. Обрывки бумаги, грязь, следы выволоченных вещей, поспешного бегства. Видно, никого уже здесь нет. Вот четвёртая дверь налево, она притворена. Покосившаяся до­щечка на двери, но прочесть не удаётся издали. Гитлеровец толкнул дверь. С порога Дубяга через плечо гитлеровца увидел спавшего на со­ставленных стульях человека. Это Меринов ждёт его. Дубяга отстранил гитлеровца и, прежде чем человек на стульях успел подняться, он, шагнув к нему, громко окликнул: «Николай Степанович!»