Елена Ржевская - Особое задание. Повесть о разведчиках

—    Верно, что солдаты подписали Гитлеру при­сягу не сойти с места под Ржевом?

Пленный поспешно стянул с головы мешавший ему слышать ватный капюшон, вытянул вперёд шею, отчеканил гулко:

—    Так точно.

—    А ты приведи-ка текст присяги.

Видно было, что фельдфебеля успели уже до­просить об этом в дивизии, не задумываясь, он начал:

— Я клянусь моему фюреру, что не сойду...

—        Не тараторь,— оборвал его командующий и пояснил: — ты давай медленно, лянгзам.

—        Я клянусь моему фюреру, что шагу не сойду с места и буду стоять насмерть на моём посту у Ржева,— старательно проскандировал пленный.

—        Покладистый, —коротко рассмеялся Пётр Ильич.— Это они после Сталинграда увяли.

Всматриваясь фельдфебелю в лицо, командую­щий спросил с деланной наивностью:

—    А зачем фюреру нужен Ржев?

Гитлеровец ответил тихо:

—        Фюрер обратился по радио к солдатам у Ржева. Он сказал нам, если мы сдадим Ржев, мы откроем русским дорогу на Германию.

Хитро подмигнув присутствующим, отчего лицо его стало простым, веселым: — «Слыхали, каково им Ржев отдавать?», позабыв про гитле­ровца, командующий, насвистывая, молодо заша­гал по блиндажу.

* * *

Колючий ветер дует с той стороны, где мёрт­вая под снежным грузом река петляет и пропа­дает с глаз, сливаясь с белой равниной. Исче­зают контуры реки, едва обозначенные торча­щими из снега чёрными палками берегового ольховника. В гой стороне Волга делает крутой поворот и уходит на позиции русских войск, а здесь восточный берег реки изрыт — линия обо­роны немцев.

Ползи, капитан Дубяга, ползи, не отставай. Что это оба бойца разведроты обгоняют тебя? Смотри, они легли под проволоку, режут её. Ну и ловкие, ну и черти, это они для тебя откры­вают проход. Тихо, Жора, тихо. Замри. Фа­шисты накрыли нас миномётами... Сколько это длится тишина? Минуту или больше? Страшно поднять голову, выдать врагу своё присутствие. А ребята, оказывается, уже ползут дальше. Зна­чит, обошлось.

Нижний ряд колючей проволоки перерезан. Дубяга ложится на спину, придерживает рукой в рукавице второй ряд над собой и, упираясь, что есть силы, пятками в снег, толчками проползает на спине под проволокой, переваливается на жи­вот и опять ползёт в ложбине, которую в нетро­нутом рыхлом снеге прокладывает своим телом ползущий впереди разведчик.

Уже перед обоими разведчиками вырастает снежный вал, они притаились, выслеживая не­мецкого часового. Дубяга подползает к ним. «Курить хочется, мочи нет»,— показывает ему жестом разведчик. «Отчаянные ребята, не забуду их...» «Вот он, твой фашист»,— подтолкнули Дубягу. В тусклом свете утра проплыла над снеж­ным валом каска, остановилась и поплыла назад.

Сиять гитлеровца руки чешутся,— редкая удача так вплотную подойти. В двух шагах от «языка», а придётся возвращаться ни с чем. Приказ разведчикам: провести капитана к не­мецкой обороне и без шума вернуться назад.

Часовой от часового стоит далеко, — здесь са­мое разреженное место в немецкой обороне: впереди расстилается незамерзающее болото, и русского наступления на этом отрезке ждать не приходится.

Каска плывёт сюда. Остались секунды. Сердце гулко и часто стучит, беспокойно отдаёт в виске, то и дело набегает слюна во рту. Вот каска оста­новилась, постояла, помедлила и повернула назад. Разведчики быстро подсаживают Дуб ягу, он переваливается через снежный вал, сползает в снег, прыгает через траншею и распластывается в снегу. Он лежит долго, мучительно долго, си­лясь сообразить, в каком направлении движется сейчас гитлеровец. С трудом в разгорячённую го­лову приходит догадка, что часовому с его поста он не виден, и тогда он принимается ползти. Ползёт неистово, ожесточённо, прочь от пере­довой. Вокруг голо, никаких строений, земля из­рыта траншеями, ходами сообщений. Он переби­рается на четвереньках и снова ползёт...

Невозможно сообразить, далеко ли отполз он. Наверное, далеко. Лёжа в снегу, перекатываясь с бока на бок, он срывал с себя маскировочный халат, поспешно заталкивал его глубоко в снег. Встал — и пошёл пошатываясь.

Очень трудно было итти в рост. Он маши­нально считал шаги, раз, два, три...

—    Хальт!

Резкий окрик разорвал тишину. Дубяга вздрог­нул, замер.

—    Руки вверх?

Наставив на него автомат, фашист, пятясь, вы­ходил из засады. Медленно поползли вверх тя­жёлые кулаки Дубяги.

Сейчас, когда время до наступления исчис­ляется уже не сутками, а часами, каждые новые дополнительные данные о противнике чрезвы­чайно важны.

Подполковник Ярунин допрашивает пленного летчика. Он выбросился на парашюте из заго­ревшегося в воздушном бою самолёта, призем­лился в тылу дивизии, и колхозницы, работав­шие на ремонте дорог, притащили его в штаб.

Фашист исподлобья глядит на подполковника, голова его втянута в плечи.

Ярунин просматривает изъятые у пленного бу­маги: документов у пленного нет,— их отнимают у лётного состава перед вылетом,— несколько оккупационных марок и неотправленное письмо.

В письме своей невесте, «мит Грус унд Кус фон вайтен Остен» [1], гитлеровец сообщал, что высылает последние фотоснимки.

В шинели, в сапогах с широкими голенищами, стоит он, сомкнув каблуки, носки врозь, и под­писано: «Денке ан дих» — «Думаю о тебе».

А на другом снимке — на снегу, без шапки, в распахнутом ватнике стоит старик с осанистой тяжёлой бородой, затравленно и враждебно смотрят его глаза. Подписано: «Руссише Типе».

Отложив письмо и фотографии, Ярунин раз­глядывает пленного. Как ни печально развивались для него в последний час события, с лица фаши­ста не успела сойти наглость. Видно, до дальних аэродромов, где сытно кормят и щедро наделяют железными крестами, еще не докатилась волна тревоги, рождённая под Сталинградом.

Корысть погнала их на Восток,— жадная ко­рысть грабителей, исступлённость убийц.

Тупое, сластолюбивое лицо бюргерского сынка. Вот кто хотел управлять нами... Фашист под пристальным взглядом Ярунина опускает, прячет глаза.

* * *

Ночь перед наступлением, она вытравит равно­душные мысли, переворошит сокровенное.

Всплыла в памяти пограничная застава, где провёл он много лет на страже родных границ.

Если бы дожила до этих дней его жена Аня, верный товарищ, прошедший с ним вместе всю жизнь! Час возмездия над врагом уже свершился под Сталинградом, теперь пробьёт этот час у Ржева. Мучительно было сознавать, что он ни­когда больше не увидит Аню. Боль о родном че­ловеке, который не разделит нашего торжества, острее в такую ночь.

Хлопнула дверь блиндажа.

—     Входи,— очнувшись, проговорил Ярунин,— кто там?

Он с трудом вгляделся с яркого света в тем­ноту, поспешно придавил окурок и встал.

—    Пожалуйста.

—    Не спишь?

Не снимая накинутую на плечи шубу, коман­дующий машинально погрел пальцы у остывшей трубы.

—     Так не спишь? — переспросил он без нужды.

—     А вы? — Ярунин взглянул на часы, подо­шёл к нему,— осталось четыре часа.

Командующий положил Ярунину руку на плечо.

—    Какое там спать,— тихо сказал он.— Зво­нил Главком. Только сейчас. Сказал: будем ос­вобождать Ржев. Я ответил: товарищ Главно­командующий, сегодня, третьего марта тысяча девятьсот сорок третьего года, гитлеровские за­хватчики будут выбиты из Ржева. К исходу дня доложу Вам о выполнении приказа. Он сказал: «Жду», и пожелал военного счастья.

У Ярунина просветлело лицо и густо высы­пали под глазами лучики. Командующий не за­метил, как шуба сползла с плеч на пол, он ска­зал задумчиво:

—    Понимаешь, брат, какая ответственность.

Ярунин вышел проводить его. Молоденький яс­ный месяц всплывал над макушками сосен; свет­ло было в лесу; от недостроенных блиндажей пахло свежими стружками; невдалеке залегла пе­редовая.

Вдруг, прорезая тишину, разнёсся по снежной равнине женский голос. Усиленный рупором, он призывал немецких солдат сдаваться в плен, от имени командования гарантировал пленным со­хранение жизни.