Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Давно. Я такой и был тогда. А теперь видишь как? И ты еще поднимешься, – решил поддержать Балашова Павел. Была и задняя мысль – хотелось «предъявить себя» гостю. А то живет и будто не заметил, у какого уважаемого теперь человека он обосновался. И дочь его не случайно сюда ходит. За «русским зефиром». И он вызвал желаемый вопрос:
– А что теперь, Паша? Ты теперь признан. Ты помудрел. Ты в тренде, ты за войну до победного конца, я слышал твой комментарий. На Берлин пойдем, Лондон волной утопим… Кате нравится, я понимаю. А я кажусь крошкой, пылинкой на столе. Смел ладошкой, сдул – и нет меня. Я не уничижаюсь, я не понимаю… То есть понимаю, что не вмещаю. Я столько узнал и такое, о чем рассказать не могу, а написать должен. И тоже не могу. Не вмещается в меня все-все. И так разрывает, а тут еще Катя дыру пробила.
– Снова жалеешь себя?
– Ты прав. Хотя не о себе. Просто не вмещается… Такое происходит… Ты не понимаешь. Взятием Рейхстага не победить, вот что! Хотя и Рейхстаг поди возьми, там сейчас такая сила, а вы от Харькова отошли, от Киева отошли. Тех, кто вас ждал, там теперь на капусту крошат…
– Конечно! При нынешних министрах и генералах отошли. Они же бизнесмены, а не государевы служители. Так что я не в тренде, как ты выразился, а на самой передовой. За это уважают. А Катя – ей здесь по-честному. Понимаешь такое слово? Вы с Войтович молодцы, ребенка в понятиях вырастили, нормальной девочкой. Вот она к правде и тянется. Вот и ты, Валентиныч, не крошка. Ты из времени выпал, ты как золотой, который в снег из кошелька выпал. Снег стает – найдешься, – Павел решил снова утешить на свой лад Игоря.
И Балашов испытал благодарность к Кеглеру. Благодарность, но и зависть. И он снова не возразил. К тому же Игорю показалось, что Павел – тот единственный человек, который мог бы его выслушать и попытаться понять. Не его понять, а то, что в нем, что он через границы провез в своем хранилище мозга. И, конечно, все-таки признать за ним хоть крохотный, но героизм – героизм отказа от предложения Кальтенберга. Так что не мещанин он и не трус и уж тем более не предатель. Но Кате ведь этого не объяснить, она о Кальтенберге могла и не слышать… Ожидать, чтобы Катя ли, Кеглер ли, Маша ли угадали другое героическое в его нынешней фигуре, чтобы они признали, что снова его вынесло на гребень девятого вала истории, он не мог. Мог только помечтать…
– Ты думаешь? Найдусь не найдусь… Не в том дело, пойми.
– А в чем? – по инерции спросил Павел, хотя в тот час совершенно не собирался вникать во внутренний мир Балашова. Близился вечер, привычно хотелось куда-нибудь в бар, на Пятницкую или на Ленинградку, где встретишь брата-обозревателя, а лучше сестру-журналистку… Но за утрату бдительности Кеглеру пришлось заплатить – Балашов взялся рассказывать историю, которая гнетет его. О Лондоне, о Берлине, о побеге, в котором было нечто героическое. Две недели он не решался «грузить» хозяина, понимая, что не всякий захочет набивать свой карман чужими камнями. Может быть, оттого он и бродил по городу в одиночестве – чтобы избежать соблазна поделиться… и не найти отклика. Да бог с ним, с откликом, просто слушателя… Он боялся не найти понимания у Логинова. Боялся, что тот посмотрит на него сверху вниз, с высоты своих мытарств, и срежет двумя словами: «Запоздал ты с возвращением, моя рота уже без тебя бьется в окружении». Боялся Маши, ее взгляда с прищуром, ее оценки – что, мой бывший, карабкаешься в лигу настоящих мужчин? И вот с ним говорит и слушает его чужой знакомый. Не Маша, не Логинов.
Игорь изложил события последних месяцев, стараясь оградить слушателя от собственных переживаний, с ними связанных. Поэтому вышло нудно, но долго. Игорь не заметил, как, раскрываясь перед Пашей, наступает на старые грабли. Паша слушал, и чем дальше, тем внимательнее. В его душе, потертой годами и тюрьмой, зато позолоченной поздней славой, жил-таки чуткий журналист. Журналист Кеглер с первых слов поймал фарт. Это же не всякий разведчик выведает то, что досталось везунчику-страдальцу, писателю-одиночке… Или он – разведчик? Но разве сливал бы он тогда Паше такие тайны? Или как раз нужно ему вот так слить? И тоже удача. Пашина удача. Кто ж сольет лучше Паши! Вот почему малохольный приземлился тут и носа к своим не кажет… Не такой уж он малохольный! И у Паши Кеглера тоже не вспыхнула в памяти красная тревожная лампа, не просвистела от виска к виску сигнальная ракета – и он вслед за Балашовым пошел прямиком на грабли, будто позабыв в новом приступе азарта, как однажды, двадцать лет тому назад, рассказ Балашова, будучи обнародованным в форме сенсационного интервью, едва не привел к гибели самого журналиста. А уж сколько неприятностей принес…
Через два дня на радио «Говорит Москва» Павел Иосифович Кеглер, матерый журналистище Паша Кеглер, поведал широкой публике о том, что выведал у надежного источника на условии анонимности. Кеглеру дали целый эфирный час (с разбивкой новостей и рекламы, конечно), и он рассказал о кознях кальтенбергов, которые готовят против России свой Нюрнберг, чтобы перечеркнуть тот Нюрнберг, прежний… Паша обозначил этот план анти-Нюрнбергом. И, ясное дело, о Буче. Все то, что никак не вмещалось в организм сознания Игоря Балашова, в изложении Паши Кеглера вышло просто, ясно, прямолинейно, как радиальная линия на давней схеме московского метро – «Автозаводская» – «Речной вокзал». Или как там было? Буча как пролог, как стартовая площадка для Антинюрнберга. Немецкий проект. Конечно, немецкий. Это же проект реванша. Мы же не забыли слова канцлера Германии Шольца о том, что теперь немцы могут забыть о своей вечной вине. Теперь русские понесут этот немыслимый груз! Слова были сказаны[122] сразу после начала специальной военной операции. Это же Шольц выступил перед бундестагом с речью, в которой объявил о смене эпох и дал добро на специальный военный бюджет в сто миллиардов евро… Ведущая, симпатичная и бойкая девушка, долго кивала головой, выражая согласие. Лишь на одном порожке Паша едва не споткнулся. Что это за оружие против русской идеи, которое якобы создается кальтенбергами и их кураторами? Никаким оккультистам не по силам расколоть щит веры русского человека. Русской идеи… – возразила девушка. Уперлась, мол, да, был искус
