Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Вы правы. Возможно.
– Прав в чем? Вы поэт? Вы ближе к поэтам. Да и биржа пока в порядке. С этими украинскими делами с биржей все еще впереди…
Сосед выдержал паузу и сообщил, что он едет в Гамбург и не намерен досаждать Игорю своими разговорами всю дорогу.
– Вы ведь в Кельн?
Узнать это не требовало труда, в поездах над креслами высвечиваются пункты назначения пассажира…
– Я не поэт и не маклер. Я – писатель. Был.
– Вы должны были быть хорошим писателем.
– Почему? – заинтересовался Игорь.
– Мы же в первом классе…
– Хороший писатель и издаваемый писатель – это разные судьбы, – втянулся в беседу Балашов.
– Да. У первых – это длинные полые тела. У других – даже не знаю, как они выглядят. Шары?
Эти слова изумили Игоря.
– Откуда вы знаете о длинных полых телах?
– Кто-то в Кабуле мне рассказал. Кто-то из суфиев. Там каждый третий – теперь суфий. Как тюрьмы пооткрывали.
– Точно, вы же сказали, что бывали в Афганистане. Простите, я сегодня немного не в себе. Давно вы там были?
– Я недавно вернулся. После известных обстоятельств. Я строитель, мы там строили много лет. Кто пожил на Востоке, тот несколько иначе смотрит на мир. Верно? Вы ведь именно русский, так? О вас сейчас с добром вспоминают в Афганистане…
– Вы считаете? В самом деле?
– Поверьте педантичному гамбуржцу – это так. Мы даже подсчитали, кто, что и за сколько лет построил. Вы далеко обошли нас всех, вместе взятых. Я имею в виду, для афганцев строили.
– Но это вы посчитали. А афганцы сами? Мы и воевали не так, как вы. Жестоко воевали.
– В точку. За это мои строители вас теперь уважают. Вчерашняя кровь – нынешняя гордость. Шрамы украшают мужчин, а шрамы истории, шрамы битв украшают народы.
– Хоть кто-то уважает еще русских…
– Вы сейчас об этом размышляли?
Балашов замолчал. Тогда бородач голосом гипнотизера произнес фразу, которая отпечаталась в памяти его соседа:
– Не переживайте, будет время, когда и здесь вспомнят о русских с уважением, как сейчас мои строители. Просто сейчас не век суфиев.
Игорь тяжело вздохнул. «Посмертно, так сказать? Когда на княжества распадется?»
– Я надеюсь, это случится до того, как вы снова возьмете Берлин…
Да, бородач улыбался так же добродушно. Но его глаза что-то серьезное сообщали Балашову.
– А вы этого не боитесь? Вы нас не боитесь? – спросил Игорь.
– Я боюсь тех, кто решил, что может управлять всем. Афганцами, вами, нами. Вы не находите?
Когда-то Игорь сам высказывал похожие мысли. Только много воды утекло с той поры. Порастерялся… Он хотел процитировать Галича[100], но споткнулся о перевод и вместо этого возразил: далеко не все русские жаждут брать Берлин…
То была не беседа, а нечто иное. Откровение? Только не тогда, в марте, по пути из Берлина, а теперь, апрельским вечером, на него накатило осознание этого. Однако звонить немцу он не стал, а отправил СМС. Извинившись за навязчивость, он дал понять, что хотел бы посоветоваться по одному мировоззренческому вопросу и счел возможным обратиться, потому что при первой случайной встрече вел себя не очень вежливо. Но Восток и Запад – эта тематика его очень волнует.
А поутру бородач ему перезвонил. Предложил встретиться в Бонне в четверг – как раз он по своему делу окажется в бывшей столице. Балашов согласился. Поговорив коротко с немцем, он обошел квартиру, повключав свет во всех комнатах. Проходя по гостиной, где они с Урсулой сиживали на диване, ведя беседы о Шпенглере и о Гройсе, о Ерофееве и о Сорокине, ощупав, будто впервые здесь, предметы и стены подушечками пальцев, оглядывая корешки чужих и собственных книг с немецкими буквами, он силился обнаружить что-то, что содержит часть его самого, нынешнего Балашова. Ни-че-го! И принял твердое решение до встречи с Клагевитцем не писать никаких обличительных писем. Логика тут молчала, отбиться от Кальтенберга ее оружием он не смог бы и поэтому придумал маленькую ложь – когда позвонит сердитая латышка (а она позвонит, сомнений нет), он сошлется на дикую зубную боль, от которой нету ни спасу, ни мыслей, ни слов на бумаге. Не станет же ему Кальтенберг из Берлина выписывать своего зубодера! А в Кельне ближайший терми́н[101] – только на пятницу… Вот такая теперь в Германии медицина!
Стоило Игорь придумать такой ход, как зуб заныл наяву.
Глава 17
Балашову звонит Маша. Катя и Мирвайс
Москва. Начало апреля 2022 года
Балашов оттягивал тот момент, когда ему все-таки придется поговорить с Машей, хотя понимал, что этот разговор неизбежен, как встреча с зубным врачом. Звонок Войтович последовал накануне его поездки в Бонн, к Клагевитцу.
– Здравствуй, Балашов. Ты еще помнишь, что у тебя есть дочь?
Это Машина обычная манера вот так налетать. Он ее хорошо запомнил и называл «бабскостью». Как же его при жизни раздражала «бабскость!». При жизни с ней… А теперь чуть коробит, но не более того.
– Не забыл, конечно. Во-первых, здравствуй. Что у вас, здоровы? О политике не спрашиваю.
– А ты спрашивай. Войтовичи тебе расскажут. Они тебе еще и политинформацию проведут, твоя дочь – первой. Она уже мне мозг выносит. Она теперь у меня стала шибко деятельной. Соловьев в юбке. Хотя вру, не в юбке. Ходит, как пацан.
– Что-то произошло, или это твои обычные жалобы турка?
– А я тебе зачем звоню? От скуки? Нет, Игоречек, от скуки я Логинову позвоню или Паше Кеглеру.
– Вот как? Паша еще на плаву? Надо же… – без интереса, по инерции парировал Балашов.
– Еще как на плаву. А твоя дочь отличилась. На политическом поприще.
– Она цела? Ее не посадили? – озаботился Игорь.
– Не посадили. Пока. Но если так дальше пойдет, то прямо не знаю. Вот уж точно не твои гены…
Снова это «бабство» обиженной женщины. Но ведь он ее ничем не обидел, просто не оправдал ожиданий от себя, ею же выдуманного… Зачем так-то? Ладно, проедем, проскочим. Что все-таки с дочерью?
– Рассказывай.
Оказалось, причина коренится в том, что волнует самого Балашова. Шел урок информатики. Учительница посетовала, что скоро они (то есть «мы») останутся вообще без пэ-о, программного обеспечения, без хорошего интернета, без вотсапа и без ютуба и вообще без всего. «Один голый Пушкин». Так и сказала.
– Вот теперь пора валить, – трагическим голосом произнес их классный шут гороховый.
– Опоздали, – совершенно серьезно ответила учительница информатики. – После Бучи поздно. Теперь мы все в одной лодке, и вы, и
