Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Значит, не все ясно? Еще не ясно, так ведь? Но зачем тогда мне вообще писать? – мигом очнулся Балашов.
Латышка рассердилась и перешла на ты:
– Что ты как… ботаник! Все там ясно. А ты просто подумай, зачем. Есть хор, есть солдаты. А есть, кто ноты переворачивает. Ты перевари, а я с утра снова наберу. И не разочаруй нас. Не разочаруй Диму.
И Кайа закончила разговор. Игорь был рад этому. Вместо того, чтобы последовать ее совету, он прикрыл веки и усилием воображения восстановил видение девушки с мраморным телом. Все ему удалось, кроме одного – сколько ни силился, а вместо молодого лица прежней Уты Гайст возникало лицо Урсулы. Господи, только не это! Тогда он сосредоточился на негритенке, кружащем на велике. И там обнаружилась подмена. К своему ужасу, Балашов в мальчике узнал Миронова. Ледяные колючие глаза. Крепкая круглая голова. Седые усы. Пусть кожа черная – тут не ошибиться. И кружит он по-мироновски, без суеты, со смаком даже, он не спеша готовится к трапезе женским телом. Но он же погиб, он же сгинул двадцать лет назад вместе со Смертником! Чушь. Миронов не мог погибнуть. Миронов не мог и Смертник не мог. Поэтому Ута – из мрамора. Вечность. Где-то рядом должен быть и Смертник. Но где, где он? В комнате больше нет никого. И вот сумрак, сосредоточенный в углах, по левую руку рассеивается, и там проявляется силуэт. Силуэт что-то показывает Игорю, но Игорь не понимает его, ему важно одно – узнать, кто это. Такое старание стоит ему огромной, нечеловеческой затраты силы, как ползти по размокшей хлипкой глине вверх, до вершины холма. И все-таки есть прозрение. Видна борода, видны черты лица. Это Зевс, каким он изображен в детской книжке о мифах Древней Греции. Но это и немец, его попутчик. Зевс-попутчик произносит слова. Немецкие слова. И Балашов, наконец, понимает – на его глазах происходит похищение Европы. Ута – она и есть Европа. Только при чем тут Миронов, зачем он притворился негром? Его же выдают усы!
Игорь проснулся. Видение исчезло. Осталась пустота. Буча, Ута, Миронов, который все-таки погиб, хотя так необходим Балашову теперь…
Игорь принялся листать записную книжку, томимый надеждой найти имя того или той, кому он может позвонить или написать в этот поздний час. В России на час больше? Или на два? Забыл… Глаз выцепил телефон Насти, давней секретарши Миронова, его юной тогда помощницы. Он вспомнил Настю – невысокая, округлая, глаза зеленые с поволокой. Вспомнилось, как она внесла икру и водочку в холодных лафитничках, когда Игорь пришел впервые в гости к Миронову. Теплые губы, теплые взрослые, женские руки… Сколько ей сейчас? Сорок пять? Замужем? Кажется, они расстались с Андреичем из-за того, что его не устроил жених. «Недостоин тебя, туп и малообразован», был его вердикт, а она ослушалась.
Игорь набрал ее номер по вотсап. Ему ответила женщина, назвала его по имени-отчеству так, как будто двадцати лет не было, а она весь вечер ждала именно его звонка. От неожиданности он не нашелся, чем объяснить свое появление. Привет, и только… «Привет. Извини, что поздно…» А Настя оказалась на высоте. «Об Андрее Андреиче вспомнили? Я тоже скучаю. Иногда, когда виски пью… – Она говорила ровно, за него и за себя. – Про себя. Была замужем, потом в разводе. Теперь снова. Дочка. Без Миронова жизнь не та. Да что жизнь, в мире не то… Сами видите… А вы все в Германии про… проживаете? Как думаете, мы теперь с вами будем воевать? Я вот так думаю… Муж у меня такой, ему не до этого. Нет, не то что он ботаник, но все же айтишник. Он молодой. Чуть в Ларс не рванул, я его за хвост удержала, мне еще грузин вокруг не хватало. Так ведь? У меня мать, у нас дача в Ейске… Я думаю, с немцами будет стычка. А мы этим летом в Италию собирались. Как думаете, теперь Европа ёк, накрылась для нас на ноль? Ну и ладно, у нас дача в Ейске. После сегодняшнего хундерт про, накрылась Европа. Вы-то как, туда-сюда или уже насовсем там приклеились? А вот правда, что русских в Германии гнобят, как раньше евреев? Я думаю, врут. У нас чего только не наврут в телевизоре…» Так Настя говорила и говорила. Игорь не вслушивался, зато ее мягкие «о», округлые «а» и «у» его успокоили.
«А Вы книжки все пишете?» – продолжила Настя. Действительно, миллионы людей живут, и им дела нет до того, пишет он или нет. Ничего не меняется в их быте и бытии. А если он напишет то, чего от него хочет Кальтенберг, то изменится? Мир подобреет? Или коготок честности удлинится еще на дюйм?
– Нет, я больше не пишу, – соврал он и сразу испугался, что Настя примется его пытать, почему так. Но она избавила его и от этого.
– Ясное дело. На чужой земле что напишешь… Вы же были такой, типа, тонкий. А мне жаль, вы бы что-нибудь такое написали, чтобы обо мне лет через сто вспомнили. Андрей Андреич говорил, что вы на такое способный…
– Зачем тебе через сто лет? – поинтересовался Игорь.
– Не знаю. Типа, память.
Когда они закончили беседовать, Настин голос еще какое-то время звучал в ушах. То, как она произнесла: «Вы на такое способный…» Действительно, он мог бы о таком персонаже набросать рассказик, про уютную женщину, которая не пустила, типа, мужа через Верхний Ларс. Женская судьба, так сказать. Еще одна. А будет ли война с Германией? С мягкими «а» и «о», с шикарным «у». У-спокоила. Ужас. Уу-жас!
Снова Игорь взялся за записную кожаную книжку, но, вспомнив что-то, отложил ее и схватил телефон. В телефоне он нашел номер немца, тесного его попутчика, случайного собеседника из странного, страшного сна.
– С вами все в порядке? – спросил тогда, в поезде, бородач, когда обнаружил в Балашове способность к общению.
– В порядке. Задумался, – отодвинувшись от массивного тела, отозвался Игорь. Сосед был деликатен в своих движениях, но даже легкий поворот в кресле отражался на границах тела Балашова.
– Вы биржевой маклер или вы поэт?
– Почему?
– Так задумываются маклеры, когда биржа рухнула. Или поэты, когда
