Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

остальных в феврале — марте уже и продать можно будет. Каждый год так делаем — вот вам и деньги, чтоб приодеться, купить, что требуется. Ну и яйца, куры — у жены все доход приносит… Часто я даже и знать ни о чем не знаю, как вдруг она объявляет: есть у меня пятьсот форинтов — заветные, как она говорит…

— Не жена — золото!

— Я вам так скажу, всего на свете дороже такая жена! Бывает, гляжу я на девчат да на парней нынешних — хоть мне и самому-то тридцать четыре только, — ну чего им надо, зачем они на свете-то живут? Сойдутся, любятся год, но детей не заводят, чтоб, значит, как они говорят, в свое удовольствие пожить, а потом и расходятся, расстаются. Словно пальто или там носки меняют! Несчастные они люди, и сами того не знают, насколько несчастные. Нет, будь моя воля, не позволил бы я, чтобы от плода собственного отделывались, как — вы уж простите меня — от окурка какого: выбросил, и все. Что это за закон такой? Кому от этого польза? Раньше, бывало, и при десятерых детях аборта не делали, хоть семья с голоду подыхает, а теперь — просто так, с улицы заходит какая-нибудь, и пожалуйста! Чуть что — в больницу, словно по малой нужде… Что это за люди? Ведь все это ни от чего другого, кроме как от эгоизма, вы уж поверьте! Пускай хоть мир перевернется, пусть все к черту летит, лишь бы мне было хорошо… Вот тут в чем дело! А мы твердим о новой морали… Но только, если это социалистическая мораль, тогда или я спятил совсем, или тот, кто закон такой подписал.

— Это верно!

— Если б меня спросили, я бы так сказал: поженились? Для этого уже взрослые были? Ну так и ведите себя, как взрослым положено, учитесь ответственности перед своей семьей! Чтоб, значит, в молодые еще годы поняли, что не для себя, а для других жив человек! Тогда и в прочих делах они будут вести себя иначе! Конечно, иначе! А то ведь нехорошо получается?

— Да, вы правы!

— Я все это к тому говорю, что есть вещи, которые сами по себе пустяк в сравнении с большой политикой, но о многом заставляют задуматься — о том, например, как же все-таки обстоят у нас дела с перевоспитанием человека… Я-то, конечно, в большой политике не разбираюсь, куда уж мне, но ведь живешь среди людей, поневоле слышишь, о чем и как люди толкуют.

— Давно в районе?

— Десять лет да еще четыре!

— Значит, всего четырнадцать.

— Всего, значит, семь! — засмеялся он.

— Это еще что за загадка?

— А товарища Мате спросите, секретаря Красного Креста!

— А понятней нельзя?

— Отчего же, можно! Сегодня я как раз опять раздумывал обо всем об этом. Поехали мы с товарищем Чюрешем к Римоци. Уж не знаю, что нужно было товарищу секретарю от Римоци, одно знаю — из-за Мате он к нему покатил, потому что сперва-то мы с Мате ехали и в разговоре они оба то и дело Римоци поминали. А потом, как ссадили мы Мате, товарищ секретарь сказал: «Поехали к Римоци!» — хотя раньше к нему не собирался, да и довольно далеко это, километров сорок крюку… Словом, тут мне все и вспомнилось, я уж чуть было не сказал товарищу секретарю, чтоб просил себе на эту поездку другого шофера, а ради Мате никого возить не стану! Ясно, что это из-за экзаменов гнать туда потребовалось… Вот я вам расскажу сейчас, как у меня вышло все с этим Мате, секретарем Красного Креста…

Он снова засмеялся, взглянул на меня:

— Хорошо, а? Секретарь Красного Креста… Ах, чтоб тебя…

— Что ж, дело достойное!

— Еще бы, кто же говорит, что нет? — Ион рассмеялся опять. — Разве я сказал, что недостойное, или там не серьезное, не ответственное? Вовсе нет! А что, разве моя работа не такая? Сколько жизней человеческих мне доверено? Иной раз вшестером усядутся… Но у Мате иное дело… Ему в Красном Кресте, по крайней мере, сорок тысяч доверено! А что, не так, что ли…

По всему лицу его разлилась вдруг милая мальчишеская ухмылка.

— Словом, была у меня одна историйка с этим Мате…

— С этим, из Красного Креста?

— С ним, с кем же еще? Так вот… Он ведь раньше был тут у нас секретарем районного комитета партии, а до того еще и в другом районе работал, тоже секретарем. Я же и тогда шофером был, и он с тех пор, как перебросили его к нам, со мной всегда ездил. Было это в пятьдесят втором году, весной. Месяца два поездили мы вместе, как вдруг однажды ставлю я машину, а мне и говорят, вернее, шепчут, — тогда ведь все, черт побери, только шепотом и разговаривали! — что товарища Мате вот-вот снимут. «Неправда!» — говорю. «Нет, говорят, правда, все так и есть». Только я чтоб, значит, не говорил никому! Это ведь, знаете, тоже глупость такая была — всем вроде бы велят помалкивать, а потом оказывается, что все всё знают! Ломал я себе голову, ничего понять не мог. Ну что, думаю, могло стрястись с этим человеком? Езжу с ним вот уже два месяца — ничего такого за ним вроде бы не замечал… Что могло случиться? Ну, не прошло и недели, как дело прояснилось, оказывается, тот, кого тогда секретарем назначили в соседний район, доложил по начальству, что, мол, его предшественник, то есть Мате, будучи секретарем райкома, вел мещанский образ жизни и вращался в мещанской среде. «А уж хуже этого разве что агент империализма!» — сказали мне тогда. «Этого не может быть! — говорю. — Я его знаю, езжу с ним… уж пусть бы что другое, но это неправда!» Знаете ведь, как оно бывает! Если к человеку приглядишься, то потом, что бы про него ни услышал, всегда скажешь, могло так быть или нет… Затем ведь люди и живут вместе, затем и знакомятся, чтобы друг о друге представление и мнение собственное иметь. Так оно и быть должно! Ну, одним словом, отстранили нашего секретаря от должности. Так-то вроде ничего особого с ним не случилось, только в райком ходить да делами заниматься ему не разрешалось, — ждать надо было, и только. Жил он тогда уже здесь, в городе, жена у него болела как раз, сын в интернате учился, так что за покупками, кроме него, ходить было некому. А от него отворачивались все, словно от прокаженного! Помните, как оно было в те времена? День-два он еще держался, с поднятой головой, как говорится, ходил,