Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

а потом все к стеночке, к стеночке жаться стал и выйти норовил попозже, когда стемнеет. Сломился, бедняга, одним словом! И когда приехал к нам кадровик из области, я ему сразу сказал: не могу, мол, поверить тому, что про товарища Мате болтают! А он сразу вопрос: куда секретарь ездить имел обыкновение? «Только по делам! — отвечаю. — Ничего я такого за ним не замечал, чтобы поверить, что он мещанин или еще там кто. Ведь такое хоть в чем-нибудь да непременно должно проявиться! Вы уж проверили бы лучше то заявление, потому что напраслина это!» Не очень-то понравились кадровику мои слова, а только что ж мне было и говорить, как не правду? Скажу правду, партии тем помогу — вот как я думал! Ну, а потом пошел как-то к самому Мате, — не мог примириться с мыслью, что никто на него и смотреть не хочет, все обходят, будто прокаженного! — явился прямо на квартиру и сказал, что нисколько в нем не сомневаюсь и что здесь какое-то недоразумение, кто-то кого-то неправильно информировал, и я уверен, что правда выяснится и все будет хорошо. А до тех пор, если могу в чем помочь, так вы, мол, только скажите! Знал я, что не могу помочь ему, но хотелось мне, чтоб увидел он: есть человек, который не отвернулся от него потому только, что его дело где-то разбирается! Видел я, что он обрадовался — хоть и растерялся и словно бы смутился… да тут уж ничего не поделаешь, таков человек. Ну, слово за слово — и понял я, что он не знает даже, какое против него обвинение, почему его от работы отстранили! Я рассказал ему: мол, поговаривают о том-то и о том-то — о чем я вам только что говорил. Он прямо дар речи потерял от удивления! Он — мещанин? Не знал, бедняга, что и сказать на это…

Потом-то выяснилось, в чем было дело. Пристрастился этот Мате к черному кофе, верней сказать, доктор ему посоветовал: надо, мол, две чашки в день пить. Ну и Мате, еще когда в соседнем районе работал, стал заходить в кафе — самому-то ему недосуг было кофе варить! — и там выпивать свою порцию. Посидит немного да и едет дальше, домой или по делам. Только всего! А новый секретарь написал с три короба: мол, в кафе рассиживается, в мелкобуржуазном окружении вращается и так далее! Небось и сами помните те времена!

— Еще бы!

— Только всего и было! Разбирательство тянулось три недели. Крепко его, беднягу, вымотали, совсем отощал, особенно худо ему было, пока не понимал, за что его сняли… В конце концов все уладилось, и ему сообщили, что все, мол, выяснено и он может продолжать работу, снова принимать район! Кажется, даже сам Мате не радовался этому так, как я! Ох и ждал я его! Встретимся, думал, пожмем друг другу руки крепко, уважительно, — мол, слава богу, все уже позади… А знаете, как дело обернулось? Меня отправили в отпуск, а когда я вернулся, дали выписку из приказа о том, что я переведен на областную овощебазу, шофером директора… Я ничего не понял, пошел к Мате выяснить, а в райкоме, представьте себе, вижу, все держатся со мной, точь-в-точь как с Мате две недели назад — едва здороваются! А товарищу Мате и вовсе недосуг было принять меня — как ни зайду, он все занят… Но что ж все-таки стряслось? Что я такого совершил, что плох стал для партии, только на овощебазе мне и место? И ведь так мне никто ничего и не объяснил!.. Пойду-ка я к товарищу Мате на квартиру, сказал я себе. И как-то утром в воскресенье отправился к нему. Только он дверь открыл, а я — через порог. Пришлось ему впустить меня. И вы послушайте, что он сказал мне тогда, этот Мате: оказывается, когда его освободили от работы, я вел себя не по-партийному! Потому что, если партия предпринимает против кого-то расследование и приходит к заключению, что данного человека следует освободить от работы, то хороший коммунист должен верить партии и не соприкасаться с тем, кто на подозрении находится. Так и сказал, слово в слово! Ну что, думаю, делать мне с тобой? Плюнуть в рожу? Нельзя, семья у меня! Да и коммунист ведь я — не годится мне плевать в секретаря райкома, которого партия на работу поставила! Ничего я ему не сказал, не попрощался даже, повернулся и вышел… А слушок-то так и пополз по району, что со мной, мол, не все ладно, «нечисто», как тогда говорили, — и оказался я в конце концов на грузовом транспорте, да и за это товарища Чюреша благодарить должен, он меня туда устроил, когда я и директору овощебазы стал нехорош: что-то он, видите ли, слыхал про меня, хоть и сам не знал, что именно, а только нехорош я стал, и все!

— Товарищ Чюреш и тогда уже здесь был?

— Здесь, как же… Рядовым инструктором в райкоме работал. Пошел я к нему, и он помог мне устроиться на грузовую. А в пятьдесят восьмом, когда стал он секретарем райкома, перетащил к себе. Вот и выходит, что я всего семь лет здесь…

Он включил дальние фары, осветившие всю дорогу, миновал заблестевший на свету трактор и, взглянув на меня, опять расхохотался:

— Вот черт!

— Чему это вы?

— Так, про Красный Крест вспомнил… Вы не думайте, что я не понимаю. Дело это серьезное, еще бы!.. И важное оно, конечно, разве ж я что-нибудь против говорю.

И он с улыбкой наклонился к рулю.

Вдоль дороги навстречу нам летели озаренные светом фар кроны деревьев. Через белое шоссе перемахнул заяц. Мы молчали.

— Знаете, что я скажу обо всей этой истории? — серьезно проговорил он немного погодя. — Подумайте хорошенько, легко ли мне было высказать по совести свое мнение об этом человеке? Могло ли быть так, чтобы я сказал: черт с ней, с партией, и вообще со всем на свете, если такие люди оказываются секретарями, а меня можно вышвырнуть с работы ни за что и так надругаться надо мной? Ведь надо же!.. Никто ничего не говорит тебе, и нет на твоей совести никакого преступления, а просто — что-то «нечисто»! В чем дело, почему — никто не знает, «нечисто», и все тут! А ведь человек — не брошюра на двух ногах. Есть у него и чувства, есть и порядочность, честь, что ли. И после всего, что было, — везти кого-то, чтобы дела этого типа улаживать! А ведь я поехал! Как мне совесть моя