Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Ну, учини он над кем другим такое — я понял бы… Все понял бы, но только не это… чтобы он да выстрелил в Йошку… Ведь все мы из одной миски ели! И я, и Йошка, и Бени, чья жена и сейчас еще оберегает дыры в двери, через которую мужа ее застрелили, и Варга этот… А-а, черт!.. Да и, к слову сказать, Мате тоже из одной с нами миски ел, и товарищ Чюреш, наш районный секретарь! Все мы здесь одного бедняцкого роду-племени, дьявол его забери! Все из бедноты вышли!

Он махнул рукой:

— Ну, да что уж об этом… Вот на ваш вопрос отвечу. Этот Йошка, директор наш, и Анти еще до сорок пятого года всегда вместе держались. Да они и с самого детства под одной крышей росли, в бывших батрацких бараках, — теперь там, слава богу, люди не живут! Йошка в них хлев для молодняка устроил… но только чтоб всю правду сказать, это его Мате настропалил: ты, говорит, Йошка, покою знать не должен, пока у тебя там люди живут! Вот здесь и сказал, в сельсовете, на правлении… Словом, довольно и того, что оба они, Йошка и Анти Балог, под одной крышей выросли. И с той поры, и в беде и в радости, всегда были вместе. Когда Йошку выгнали из имения, вместе с ним и Анти выставили. Все они делали сообща!.. И вот — Анти стреляет в Йошку! Да такого сам господь бог не удумал бы! Уж хотя бы потому, что Анти этот, который раньше был ко всякой бочке затычка, за последние годы совсем присмирел!

— Это почему же так?

— А потому, что в конце пятьдесят второго года пришел он в парткомитет, положил на стол свой партийный билет и сказал: «С этой минуты я зовусь Анталом Балогом, и только!» Он это в том смысле сказал, чтоб партийные не звали его больше товарищем! Секретарем у нас тогда был Шандор Варга — тот, что Бени застрелил. Он сразу в крик, но Анти и не обернулся, дверь за собой прикрыл и ушел. Они тогда еще здесь, в деревне, жили, Йошка уж позже переселил их на хутор… А билет свой он выложил вот из-за чего. Жил у него тогда внук его, мальчонка лет пяти. Год этот был памятный — получал тогда крестьянин по триста граммов хлеба на неделю, женщины крапиву по канавам собирали, тем и кормили семью! Тяжкие были времена. А этот Мате думал, что речами да приказами можно всего добиться! Видели мы, чего он добился!..

А младший брат Анти в Дёре железнодорожником служил. Ну, и послал он из города брату тридцать кило муки — бог его знает, откуда он раздобыл ее, но внучек тог ему крестным сыном приходился, вот он для него и постарался. Утром Анти получил муку, а в полдень уже явились к нему секретарь сельского совета, милиционер да член сельсовета Габор Гече — он, бедняга, не сумел отказаться. Накинулись они на Анти — отдавай, мол, муку, ты, мол, запасы делаешь! «Какую это муку?» — спрашивает Анти. «А ту, что утром получил!» — отвечают ему. Он, конечно, не отдал. «Пока, говорит, я трудом своим не могу внука прокормить, до тех пор пусть никто носа ко мне не сует!» — «Не отдашь?» — спрашивает секретарь. «Нет! — отвечает Анти. — Я, когда батраком был, и тогда своего не отдавал никому, а сейчас и подавно не отдам!» — «Тот, кто запасы делает, есть враг народа», — говорит секретарь. «Вот ты и есть враг народа, — ответил ему Анти, — ты да мать твоя, что на свет тебя породила!»

А секретарь этот, знаете ли, и раньше, до сорок пятого, в управе служил. У папаши его кинотеатр здесь был… Уж он вертелся, когда новая власть пришла! Чего только не делал, чтоб в беду не попасть! А под конец такую силу в деревне заимел, что я и сам его побаивался: стоило мне заикнуться, что не так что-нибудь, как он тут же и заявлял на меня. А ведь у них два дома было здесь же, в деревне. Только он хитрый был человечишко: какую бы песню наверху ни затянули, он тут же подтягивал, так что и мне пришлось язык прикусить. В пятьдесят шестом-то он за границу удрал…

Словом, все высказал ему Анти! И мать его киношную вспомнил, и все на свете, а когда тот захотел все же муку взять, Анти схватил топор, что у кухонной двери стоял, да как закричит: «Кто шаг ко мне ступит, убью! Убью, кричит, кто на шаг подойдет!» Стоят они так друг против друга. Жена — к нему: «Муж мой единственный, Анти, муженек мой родной, да что ж ты делаешь?!» Вьется вокруг него, а сама плачет навзрыд, пока и Анти не заплакал! Да как! Совсем как ребенок — стоит, могучий, большой такой, и плачет! Доктор говорил потом, что он разума на время лишился. Так оно, верно, и было, потому что выпустил он топор из рук, стал головой об стену колотиться и все кричал: «Стреляй же, полицейский, стреляй в меня!» Едва оторвали его от стены, был он весь в крови, потому что носом у него кровь пошла; прямо так и вышел на улицу — идет посереди дороги, за голову держится и все выкрикивает: «Сюда стреляй, коммунистический полицейский, сюда стреляй!» — и даже рубаху разорвал на груди, чтоб видней, значит, было, куда… Это в пятьдесят втором случилось…

— Забрали у него муку-то?

— Само собой! С чего бы им не забрать, что это тогда для них значило? Взвалили сторожу из сельсовета на плечи, а к воротам Анти плакат прикрепили: мол, живет в этом доме наемник империализма, агент и черт его знает еще кто! Йошка-то, бедняга, пошел потом к Анти, но тот не допустил его к себе! А потом ушел Анти, уехал куда-то, дня два пропадал, когда же вернулся, тут и выложил на стол свой билет! А ведь они здесь вместе с Йошкой партию организовывали, вместе землю делили, все вместе делали до той поры…

— А что же секретарь?

— Шани Варга-то? Так он же и донес на Анти за подстрекательство и сопротивление власти!

В дверь постучали, на пороге показалась невысокая крестьянка.

— Добрый день, товарищ председатель!

— Добрый день! — отозвался тот.

Это была костистая женщина лет пятидесяти; на икрах у нее синели, извиваясь змеями, толстые, вздувшиеся вены, ступни были серые от пыли. Подойдя к столу и чуть обернувшись назад, она поздоровалась