Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Добрый день.

— Здравствуйте…

— Ну, давай сюда свою бумагу, Теруш! — сказал председатель сельсовета. Он взял из рук ее листок и, разыскивая ручку в столе, продолжал: — Словом, вот оно как все обстояло с Анти! И с тех самых пор ноги его не было ни в сельсовете, ни в парткомитете. Сидел все больше дома, выходил только на работу: на людях никогда, бывало, слова не скажет! — Он посмотрел на посетительницу. — Делают тебе уколы-то?

— Делают, — ответила женщина.

Председатель сельсовета склонился над бумагой.

— Граф-то твой как?

— Хорошо, слава богу, — сказала женщина. — На прошлой неделе на желудок жаловался, но потом фельдшер приходил, и сейчас уже все в порядке, и спит он хорошо.

— А нога?

— С ногой-то хуже… — Она слегка повернулась назад и робко мне улыбнулась. — В такие годы уже, что б ни случилось, заживает плохо.

Лицо у нее было очень усталое, изнуренное. Все — и натруженные руки, и узловатые пальцы, и отекшие ноги — свидетельствовало о тяжкой трудовой жизни. Но улыбка была совсем детская — робкая и чистая.

— Ох и дуреха же ты, Теруш! — сказал вдруг председатель сельсовета. — Ну, долго ли еще ты будешь такой дурехой?

Женщина смущенно отступила чуть-чуть назад и правой рукой неловко оперлась о край стола.

— Так ведь… пока господь бог терпит. — Она улыбнулась. — Недолго уж мне осталось, по всему видать. Времечко быстро бежит. — Она опустила глаза в пол и отняла руку от стола. — Да, быстро, куда как быстро…

— Неладно так, Теруш! — мягко проговорил председатель сельсовета.

— Была бы воля божия, а так все хорошо, все ладно.

Она поправила платок на голове, шмыгнула носом и стала смотреть, как двигается по бумаге рука председателя.

— Сын-то твой не приедет?

— Нет, — опустила она голову. — Пока отец жив, говорит, до тех пор не приедет… ноги моей, говорит, в твоем доме не будет.

— Отец? — вскинулся председатель сельсовета. — Да какой же он ему отец? Каким отцом был ему господин граф?! Любая собака больше о щенках своих печется, чем…

— Все ж его кровь! — тихо вымолвила женщина.

— Ну конечно! А только много ли ему дела было до вас, когда владел он еще своей тысячью хольдов… Да, по нему, вы тогда хоть подохни с голоду! — Председатель сельсовета протянул ей подписанную бумагу. — Ну, ладно… У тебя, верно, и без меня горя хватает… Иди отдай это Шарике, пусть печать поставит да выдаст тебе деньги.

Женщина торопливо забрала бумагу и негромко сказала:

— Спасибо тебе, Гергей.

Председатель сельсовета махнул рукой.

— Меня-то за что благодарить… Скажи лучше, что ты подавала ему сегодня на завтрак?

Глаза у Теруш ожили, засияли:

— Медку ему захотелось… и какао.

Председатель сельсовета вздохнул:

— Ну, иди отсюда, пока я не передумал.

— Можно идти мне, значит? — спросила она, опять поправляя платок.

— Иди, говорю, пока я всех святых на тебя не обрушил!.. Ну, ну, иди уж и забирай свои деньги, — добавил он тише.

Женщина сделала несколько шагов к двери, потом оглянулась и на меня.

— До свидания.

— До свидания.

В дверях она опять обернулась ко мне.

— Завтра наведаетесь к нам?

— Да.

Она взглянула на председателя сельсовета и улыбнулась. Потом выскользнула за дверь и тихонько притворила ее за собой.

Председатель сельсовета смотрел ей вслед.

— Ну, что нам с ней делать, а?

Он встал и придвинул стул к столу.

— Медку и какао!.. Разрази гром негодяя этого! А баба-то несчастная совсем из сил выбилась, работая на него.

— Сколько вы дали ей денег?

— Сто пятьдесят форинтов! Каждый квартал выдаем ей безвозмездную ссуду. Теруш эта уж так спину гнет, как мне и в батраках не доводилось! И мотыжит, и стирает, и чистит, и убирается, и за утками ходит — один бог ведает, чего только не делает эта несчастная, чтобы у графа ее все было, что ему потребуется!

— Коли есть на то воля божия…

— Вот именно! Черт бы побрал его вместе с какао! А когда ему здесь все принадлежало, он нам много давал? Мы, бывало, только что ноги с голоду не протягивали.

— Так вы начали об Анти рассказывать…

— Да уж вроде и рассказывать почти нечего! — махнул он рукой.

— Вы мне вот что скажите: как Балог потом объяснял, почему он на Йошку руку поднял?

— А никак.

— Но ведь пришлось же ему что-то сказать?

— Ничего он не сказал, как его ни выспрашивали. Смотрит на тебя и молчит… Он и сейчас такой — смотрит только, что делается вокруг, и молчит!

12

18 часов.

Над деревней поплыли вечерние дымки. Сперва задымила одна труба, потом другая, третья, и вот уже воздух над деревней весь пробуравлен уходящими ввысь струйками дыма.

Перед печками сидят на корточках хозяйки, ломают сухую прошлогоднюю лозу, а там, где она уже вся вышла, растапливают ветками — сперва рубят их на чурбаке во дворе, а потом, если ветка окажется длинней, чем следует, ломают ее о колено прямо тут же, перед печкой. Вспыхивает пламя, и от первых же подброшенных в него поленьев по кухне растекается свежий терпкий запах акации. Поленья уже пылают, а кукурузные початки под ними все еще хранят жар в себе, легонько изгибаются, делаются легкими, как пепел, становятся все тоньше и тоньше, превращаются совсем в ленточку, но до конца жарко светятся в печи.

Вслед за клубящимся и медленно тающим в воздухе дымом вздымается в небо облако пыли, поднятой стадом. Сперва по улице неторопливо шествуют кооперативные коровы, следом за ними, жуя свою жвачку, плетется крестьянский скот; завидев знакомые, открытые настежь ворота, коровенки переходят на тяжеловесную нескладную рысь, бегут прямо на ребенка или женщину, что встречают их с палкой или подобранной с земли хворостиной в руках: «Ну-ну, Бори, сюда, ну…» С теплым, радующим сердце мычанием вбегает животное во двор, стуча копытами по доскам, перекинутым через канаву.

Тишина — глухая тишина летнего дня — на некоторое время уступает место все заполняющим всплескам звуков: вот заскрипел журавль — это парень тащит воду из колодца; там, во дворе, звенит топор; где-то фыркает лошадь, уклонившись к воде, и вдруг ржет призывно, и слышно, как взбрыкнул внезапно, ударив звонкими копытцами о землю, маленький жеребенок. Откуда-то доносится песня, а вдали детским голоском быстро-быстро и бесконечно тянется: «Цып-цып-цып-цып-цып», — и из глубины сада, из сарая, конюшни, амбара, изо всех уголков бегут, перегоняя друг дружку, куры, цыплята, выступает, стараясь не уронить своего достоинства, сам петух. Вот хозяйка подходит к забору и, выглядывая на улицу, кричит громко, сзывает детишек. Тем же занята и ее соседка напротив. «И куда только они