Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

другой день мы уже знали все — имелся у нас, конечно, среди партийных свой человек, который всегда нашему брату рассказывал, что да как, о чем разговор шел… Поехал отец в город, одному, другому словечко закинул. Его многие там поддерживали — уж и не знаю, как, каким образом он нашел к ним дорогу. Приняли меня. А осенью — я, может, месяц проучился, не больше, — приехал Йошка в город, и меня в двадцать четыре часа вышвырнули отовсюду — из столовки, из общежития, из института! Вернулся я домой, а на третий день отец и говорит мне: «Вот что, сын, пойдем к директору!» Он его «директор Йошка» называл… Отец уже сколько раз и через людей передавал ему, что поговорить, мол, надо, и сам порог у него обивал, пока тот наконец не велел ему приходить со мной вместе… как отец и просил. В воскресенье на половину двенадцатого назначил. Не хотел я идти, да отец нажимал, и мать все плакала!

Директор тогда уже в том самом доме жил, что и сейчас, — раньше это была квартира управляющего. Вошли мы — отец впереди, я за ним. Он навстречу нам вышел в прихожую, поздоровался: добрый день! Раньше-то отец этому директору нынешнему «ты» говорил, он к отцу часто на поденщину нанимался. Было дело! А вот как теперь к нему обратиться? Товарищем не назовешь и на «ты» вроде неудобно, совсем отец растерялся. Сказал: добрый день, чтоб, значит, ни так, ни эдак, без обращения. «Входите!» — сказал директор. Я еще дома поклялся: ни слова не вымолвлю, ничего просить не стану ни у бога, ни у человека… Он спросил отца, как здоровье, как моя мать себя чувствует. Бедный отец постепенно начал приходить в себя, лицо у него раскраснелось, глаза заблестели. Он очень боялся этой встречи, давно боялся, уж и не знаю, с каких пор. Он ведь уже кулаком значился, на улицу носа не высовывал, а под окном у нас полицейский дежурил; а тут еще и в газете статья: «Кулак — враг народа», мол, бей, души, где ни встретишь! И вдруг — сидит гостем, и директор его о здоровье спрашивает… Посидели мы так немного, потом отец заговорил обо мне — сперва, как у крестьян заведено, только намеки делал, потом все вокруг да около беседу вел и наконец прямо выложил: о сыне говорить пришел… как отец с отцом… Но тут хозяин поднялся вдруг и сказал: с этим, дескать, успеем еще, а сейчас как раз обед готов, так пожалуйте, мол, к столу, а потом уж и о деле потолкуем… Так-то! Поставили тут перед нами тарелки — суп-то заранее по тарелкам разлили… бульон был из курицы — у хозяина в тарелке мяса невпроворот, а у нас пустой бульон. Я только когда на отца взглянул, понял, что неладно что-то, до тех пор и не замечал, что ем и что у меня в тарелке, просто молчал и ждал, когда наконец окончится недобрый этот час. А отец держит ложку, голову сбычил, и рука у него словно застыла! Потом тихонько опустил ложку в тарелку и, не сводя глаз с нее, есть начал. Знал я его хорошо, всякое движение понимал! Видел, что дело дрянь, — лицо, шея у старика совсем побагровели… Съел он суп, весь, до последней ложки! Тут хозяин каждому блюдо протянул — на нем картошка была с паприкой, — и каждый взял себе, сколько хотел, отец тоже взял, я тоже. Тогда он томатный соус подает. Отец и соусу положил себе… После этого хозяин взял блюдо с курицей и стал накладывать куски себе на тарелку, потом посмотрел на отца моего и сказал: «Приятного аппетита!.. Кушайте!» На тарелках у нас — одна картошка да соус… А блюдо с курицей он отодвинул подальше от нас, на край стола. Я все смотрю то на одного, то на другого. У отца руки дрожат, на висках жилы вздулись, а шея все больше багровеет… Смотрю на директора. Ест… в руке то ли крылышко держит, то ли ножку…

Поднялся я тогда, подошел к отцу, за стулом его стал: «Пойдемте, отец!» А директор как ни в чем не бывало: «Куда так скоро?» Отец тоже поднялся — мне показалось, что он тут же и упадет, так он за спинку стула ухватился. «Пойдемте, отец!» — говорю. Подхватил я его под руку, и пошли мы к лестнице — стол-то был накрыт на террасе…

Вот так-то!.. А предыстория всего этого такова: в деревне нашей из тех, кто землю получил, нет, пожалуй, ни одного человека, кто не нанимался бы к моему отцу поденно. Ни один бедняк не миновал этого! Поселение наше было бедное… ну, кое-кто в имение наймется, — да много ли нужно имению! И вот вся деревенская беднота к крепким хозяевам подавалась, так что и отец мой свободно мог выбирать себе кого угодно. Одно время ходил к нему и нынешний директор… Сцепится в имении с управляющим или еще с кем, его и выставят. Тогда он на поденщину идет. Хозяева все, как один, его не любили, худая у него слава была, в том смысле, что поумней он был, посмекалистей, чем другие, и не давал себя в обиду. Но работать — работать он умел, за двоих вкалывал… Ну вот, нанялся он как-то к отцу моему — случай, о котором я рассказать хочу, тогда как раз и произошел… Нанялся вместе с женой своей, и был с ними ребенок их, первенец. Он давно уж помер. А тогда совсем маленький еще был, годков, может, четырех от силы. Очень они бедовали — не всякий день, как говорится, удавалось червячка заморить. Ну, привезли, значит, обед, все уселись вокруг котла и стали есть. Отец мясо вылавливал, а остальные — поденщики — пустой суп хлебали. Знали порядок, и директор нынешний знал, Йошка этот, и жена его. Ели так, словно и не видели мяса в котле. А отец разрешил им кормить из своих ложек и ребенка, тоже, конечно, хлебовом только, как оно было заведено. Ну, они и давали суп щенку своему… Для них это великое было дело, потому что другой-то еды у них не водилось! И вдруг малыш как заплачет — и ну мяса требовать! Оно ведь прямо перед ним было, в котле, и он видел, как ест его отец мой… Малыш ревмя ревел, не унимался. На него уж и шикали, и по добру уговаривали, а он просит мяса, и все тут! Тогда мать его, жена этого Йошки, встала и унесла сынишку от греха, и сама не стала