Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Почему вы не захотели разговаривать там, за столом?

Он мотнул головой.

— Свидетели мне ни к чему! Впрочем, я ведь и там мог сказать вам: допивайте свое вино и убирайтесь к дьяволу! — Он впервые посмотрел мне прямо в лицо. — Верно?

— Верно! — ответил я.

Он вынул изо рта сигарету и, разминая ее между пальцами, не сводил чуть прищуренных глаз с ее горящего кончика.

— Одним словом, вот так… Мой отец получил в наследство восемнадцать хольдов земли да за матерью дали девять. Всего вышло двадцать семь хольдов. Приобрел еще двадцать два, и стало у него сорок девять хольдов! Обрабатывали землю поденщики, да еще отец постоянно батрака держал, и не одного, а двух… а в иной год жили у нас, не считая прислуги, три батрака — один при отце, в усадьбе, да двое на хуторах. Старик и сам работал, вставал вместе с батраками, кончал разве чуть пораньше, но утренней кормежки скота никогда не пропускал. И с поденщиками всегда сам работал, да там, где работа была всего тяжелей и самая что ни на есть срочная. Зачем, скажете? Затем, чтобы с них такую же работу спросить, а кто отстанет — что ж, может, на другой день собирать свои манатки! У хозяев, хороших хозяев, это закон был. Они ведь вроде как у нас стахановцы или вот сейчас бригады социалистического труда; вкалывают вовсю, чтоб за ними, значит, и остальные тянулись… Впрочем, дурная слава была у моего отца. Шли к нему неохотно, да только ведь бедноты вокруг было пруд пруди, а хозяев-то мало, так что выхода у них не было.

Отец отдал меня в гимназию и напутствовал так: «Будешь адвокатом! У тебя других забот нет, как только учиться и господским детям ни в чем не уступать. Остальное — мое дело, все, что тебе надобно, я выколочу!» Здесь у нас такой обычай был: крепкий хозяин, по крайней мере, одного сына в хозяйстве удержать старался. Нас у отца было двое, но он сказал матери: «Пускай оба учиться идут, мы-то уж все равно на хозяйстве взросли и состарились, справимся и без них!» Он и мать гонял не хуже, чем какую-нибудь батрачку. Приедут они, бывало, утром ко мне в интернат, так мать сядет и сидит целый день как пришитая — отдыхает. А отец выйдет на улицу и смотрит, как идем мы из интерната в церковь, а оттуда в школу. Каждого осмотрит по отдельности, а после уроков, когда меня отпустят к нему, мы с ним уходим, и он все выспрашивает, кто чей сын, и потом покупает мне точно такие же пальто, шарф, ботинки, какие видел на самом богатом из мальчиков. «Пусть никто не скажет, что ты мужик вонючий!» Чего только он не покупал мне — и часы, и шведский пуловер… И все твердил: «Перед тобой пусть никто носа не дерет!» Старший брат мой тогда уже в академию поступил, отец из него решил агронома сделать. Врат диплом получил, приехал на лето домой, а в августе упал с отцовой молотилки, да тут же и отдал богу душу. С тех пор отец меня и на жнивье не пускал, боялся! Как-то на зимних каникулах заболел я, воспаление легких подхватил. Отец не отходил от моей кровати: «Сыночек, родненький, зачем и жить-то мне дальше, ежели и ты помрешь! Ведь все, что я ни делаю, — все ради тебя, кровинушка моя! Ведь только и радости у родителя детищу своему лучшую жизнь обеспечить, не такую, как сам прожил… Все, все только ради тебя, сынок!» Человек-то он простой был, в голос выл над моей кроватью… Жил тут у нас старый учитель, уже на пенсии, его жена очень хорошо по-немецки говорила. Так отец к сестре ее взял, чтоб языку, значит, сестру обучила. И матери нарочно при мне втолковывал: сколько языков знаешь, стольких человек стоишь. А когда женщина эта умерла, так он из города учителя выписал, и тот ездил к нам два раза в неделю, чтобы сестра занятия продолжала.

Он повел сигаретой в мою сторону.

— А вот это вам интересней будет… Ел он всегда в поле, с поденщиками. Мать у меня вкусно готовила. Отец мясо любил, так что мать всегда подкладывала ему кусок побольше. Когда отец работал в поле, он там и обедал, ел вместе со всеми из одного котла. Но… брать из котла мясо никому, кроме него, не полагалось, даже если отец потчевал. Картошку, лапшу, хлебово — пожалуйста, но только не мясо. Бывало, кто-нибудь не сдержится, возьмет все же кусок, так он сперва словно и не заметит, а на другой день непременно сыщет предлог и прогонит. Или скажет, что у него и так народ, мол, лишний, или в работе какой огрех усмотрит — причину для недовольства всегда ведь найти можно, — ну и прогонит. Знали об этом все в деревне, — я-то позже узнал, ну да это неважно, — знали и к мясу не притрагивались. А он съедал его тут же, у всех на глазах! Скупой был человек, впрочем, бывают скупые и среди врачей, инженеров, учителей, писцов — везде! Только так, думаю, и мог он увеличить земли свои до пятидесяти хольдов, да и дед так же свои тридцать хольдов сколотил — только поэтому попал я в гимназию и выучился бы на адвоката, если бы все было так, как мечталось моему отцу! Он умер в декабре пятидесятого, на рождество, упокой, господи, его душу. Я тогда, в пятидесятом, должен был в институт поступить, если бы не директор… тот, у кого вы остановились! А ведь мы его и не спрашивали, сами все уладили — отцу обошлось это недешево, да и времена уже пришли для него тугие, но он все же каждому сунул, что положено, никого не пропустил.

А только проведал-таки об этом директор госхоза здешнего — до сих пор не понимаю откуда: ведь мы все делали с умом, меня и в деревне-то не было, отец с матерью всем говорили, что я работаю на заводе, подсобным. Просто ума не приложу!.. Думаю, следил он за отцом, не верил и тому, что я на заводе спину гну, а уж тем более, чтобы отец не постарался учить меня дальше, пока жив. Тогда-то мы уж об университете и не думали — на технический институт нацелились. Вот как времена изменились, между прочим. Но Йошка каким-то образом пронюхал об этом и настоял, чтобы сельская парторганизация написала в институт письмо. На