Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

о нем. Рассказала, как там, на кухне, шеф наконец увидел, чего стою я, а чего старшая, и пообещал, что в ближайшие дни я займу ее место… А Рози, когда услышала это, тотчас сорвала с себя сумку и бросила шефу. Ах, вы так, говорит… И давай глотку драть да грозиться, что сию же минуту уволится… И уволилась… Пробкой вылетела! Вот дура-то! Кому хуже сделала? Только себе. А я в сто раз лучше ее работать буду!..

Пока она распинается, я в отчаянии ломаю голову, как бы мне если и не убедить эту глупую курицу в удивительном психологическом даре ее дружка, то хотя бы заставить заговорить о нем.

С мучительной завистью думаю я о том, как все-таки здорово уметь обращаться с другими так, чтобы они говорили нужное нам, а еще лучше — чтобы и делали то же!

В конце концов я перебиваю ее:

— Но дружок ваш показывал вам монеты, двигал их. Я же видел. Он что, и тогда говорил не о шефе? Ни за что не поверю.

— Но это правда! — трясет головой Манцика. — Он в ту минуту совсем не о шефе рассказывал.

— А о ком?

— О превосходительстве одном, или бог его знает, кем он там был, хозяин его прежний! — говорит Манцика.

От неожиданности я ничего не могу понять, эта новость настолько не вяжется со всем остальным, что я начинаю сомневаться в реальности сцены, увиденной и услышанной вроде бы собственными глазами и ушами, как недавно удалившийся мой сосед гипнотизировал корчмаря.

— О превосходительстве? — неуверенно спрашиваю я.

— Ну да! — говорит Манцика. — Он у того превосходительства лакеем служил… Такой, говорит, был… в общем, страсть до чего хороший был человек, и притом… в общем, образованный был, умный даже… но вот больно уж… в общем, аккуратность очень любил, прямо как шеф наш… Во всем…

— Ага! — вырывается у меня.

Манцика тотчас умолкает. Косится в мою сторону, будто от меня вдруг каким-то неприятным запахом потянуло. И сию же минуту лицо ее принимает деловое выражение.

— Слушаю вас! Что заказывали? Двести граммов зёлдсильванского[26], миньон и… — Карандаш бегает по бумажке счета.

Перебивать ее, не расплатившись, я не осмеливаюсь. Но затем прибавляю изрядную сумму на чай и говорю:

— Так вы не закончили. В чем там дальше дело-то было, с превосходительством этим?

— А! — Манцика машет рукой. — С чего бы мне было запоминать?

— Дружок ваш еще монетки по столу двигал, когда рассказывал! — напоминаю я.

Но вижу, что вспоминать ей не хочется. Она, кажется, уже ненавидит меня за то, что я пристал к ней с этим. И что никак не отстану.

Поэтому, прежде чем отвечать, строит кислую мину.

— Ну, например, когда они в карты играть садились, на деньги, то его превосходительство не успокаивались, пока весь свой банк не переведут или в одни только кроны, или если в банкноты, то чтоб одинакового достоинства… Раскладывал их перед собой, будто войско, и одну монету или бумажку назначал командиром, ту, что или крупнее остальных, или просто другая… Глупость какая! — вдруг возмущается Манцика. — Неужели это может кого-то интересовать?

— Еще как! — в испуге подбадриваю я. — Меня это интересует больше всего на свете. Будьте любезны, продолжайте!

— И вот так у него во всем было! — нехотя продолжает Манцика. — На письменном столе каждая вещь должна лежать там, где обычно. Носовой платок мог хоть полчаса складывать, зато чтоб каемочка к каемочке. В театре билет сам у себя отрывал, точно по дырочкам, билетерше не доверял — боялся, испортит… И таких странностей у него было множество… В остальном же милейший, доброй души человек… Его сын потом и пристроил дружка моего на то место, где он сейчас так зарабатывает…

— До чего похожи, подумать только! Неужели не поняли? — довольно рискованно замечаю я. — Дружок ваш потому и вспомнил об этом, что хотел объяснить, каким образом умудрился склонить шефа на вашу сторону. Воспользовался, так сказать, накопленным на службе у его превосходительства опытом…

— Еще чего! — раздраженно восклицает Манцика. — Вы, мужчины, пройдохи все до единого, вечно друг дружку выгораживаете… Странностей у всякого хватает, не только у нашего шефа, но хотела бы я посмотреть, как он взял бы сюда, в корчму, грязную, склочную, ленивую, тупую официантку или выгнал такую, как я! Какой бы белибердой ему голову ни заморочили!

— Короче, если вначале вы лили тут слезы из-за того, что шеф вас собрался уволить, а потом вдруг оттаял и даже повысил в ущерб другой, то никакой заслуги вашего дружка вы в этом не видите?

— Нет! — Манцика даже топает ножкой. — Ну, разве немножко помог… помогло… Что поговорил все-таки с ним…

— И шеф тотчас переметнулся из одной крайности в другую? — не унимаюсь я. — Но с какой же стати вашему шефу, даже если он суеверный, было так поступать? Где найти этому разумное объяснение?

— О! Да начальство то и дело устраивает подобные встряски, чтобы припугнуть человека! — поучительным тоном говорит Манцика. — Вы, видно, совсем в этом не разбираетесь. Начальство подчас и не такое вытворяет, чтобы поторговаться, чтобы зарплату тебе понизить, чтобы застращать до смерти да заставить за те же деньги вдвое больше работать… Но я-то прилежная… со мной-то…

И так далее, и так далее, и так далее.

Я начинаю понимать, что если наряду с одним вероятным объяснением взаимосвязи вещей вдруг возникает кошмарной вспышкой другое, не менее вероятное, то нельзя да и не стоит навязывать его людям, которым удобнее или приятнее зажмурить при этой вспышке глаза…

Ведь доказано: знание — это ничто! Убеждение — все!

1938

Перевод П. Бондаровского.

УЖЕ НАЧАЛО СМЕРКАТЬСЯ

Уже начало смеркаться, когда груженая повозка подошла к последнему, но самому тяжелому подъему в Буде. В начале подъема старую, костлявую клячу вдруг покинули последние силы.

Кучера охватил такой приступ ярости, что он готов был убить и клячу, и самого себя.

Если он сейчас здесь застрянет, то наверняка потеряет место. Хозяин требовал, чтобы он обязательно сделал еще одну ездку. Даже если бы все шло как надо, и то это дело совсем нелегкое. Доставить груз нужно отсюда, из Буды, в Зугло, на другой конец города. Туда он доберется лишь поздно вечером, после тяжелой разгрузки ему предстоит еще долгий перегон, правда, на пустой телеге (но лошадь уже будет валиться с ног), до конюшни хозяина, до самого конца проспекта Ваци. Когда он накормит и почистит свою клячу и сможет наконец прилечь, будет уже наверняка за полночь. А ему на рассвете надо быть далеко