Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

подавальщица, выглядывая из кухни. И тотчас опять исчезает, а старшая так и не появляется.

Я-то, конечно, все понимаю. На кухне разразился кризис.

Можно даже попробовать заглянуть туда. Но нет, к черту, поединок между старшей официанткой и ее хозяином меня не интересует. Это реальность. Внешняя форма. За ней всегда что-нибудь да скрывается… Начинаю обдумывать эту мысль.

— Ну наконец-то! — раздается за столиком, где хотят расплатиться.

Бросаю в ту сторону взгляд и, к своему приятному удивлению, вижу стоящую перед столиком маленькую смуглянку Манцику. На ней, поверх передника, сумка… Она по-хозяйски копается в ней.

Да, правительственный кризис завершился принятием радикальных мер.

Высокая белокурая подавальщица тоже встала у столика, следя за порядком.

Беседуя с Манцикой, своей новой начальницей, она мастерски сдерживает себя. Во взгляде и жестах не чувствуется ни зависти, ни испуга, ни ненависти, ни обиды. Но нет и смирения, угодливости, заискивания.

А ведь нервы у всех взвинчены до предела свершившимся только что дворцовым переворотом.

Я тоже подзываю старшую.

К сожалению, я не обладаю ловкостью детектива, чтобы какой-нибудь изощренной хитростью разговорить эту маленькую чернявую новоиспеченную arrivé[22].

Так что спрашиваю напрямик, без обиняков:

— Стало быть, тот господин, что сидел здесь, все же выиграл у вас пари? Я слышал, как он говорил о вас с шефом.

— Раз уж слышали, то должна вам заметить, что уговорить шефа было нетрудно. Ведь кому же еще, как не мне, и носить эту сумку? — восклицает девушка, хлопая себя по животу.

— А вам не кажется, что если бы тот господин не воспользовался одной очень интересной уловкой, то шеф ни за что не назначил бы вас старшей?

— Что он у нас сумасброд, это всякий знает! — отвечает Манцика. — А каким-нибудь фортелем его и в чем хочешь убедить можно. Но будьте спокойны, меня здесь и без протекции ценят. Хоть подряд у ста посетителей спросите, что́ я для этого заведения значу… Я так обслуживаю, что даже завзятые скандалисты довольны… Да чтоб мне провалиться, если большинство и приходят-то сюда не ради меня! Не ради Манцики!

Не судите меня слишком строго, если позволю себе небольшое отступление и немного порассуждаю.

События, особо значительные факты, поразительные достижения сплошь и рядом складываются под воздействием фантастических, ирреальных сил. Но как только процесс завершается, все, кто были ему свидетелями, тотчас принимаются врать себе и другим, выискивать задним числом реальные основания и причины вместо фантастических и ирреальных.

Потому что лишь с horror vacui[23] может сравниться живущий в нас необъятный страх перед проникновением в настроенный на будничную реальность мозг чего-либо мешающего, не укладывающегося в привычные схемы. Сколь бы ни было интересно это что-либо!

Всякий предпочитает казаться скорее глупым, чем безумным. Чем даже частично подозреваемым в приятии безумства.

Этой стократно и во множестве вариантов сформулированной истине я нахожу здесь яркое и конкретное подтверждение.

Впрочем, готов признать: я в данном случае не беспристрастен.

Ярость и негодование заклокотали во мне, когда я услышал, с какой неблагодарностью и напускной наивностью Манцика пытается подыскать реальное объяснение тому, чего ее кавалер достиг фантастической ловкостью.

Поддайся я этим чувствам, я бы просто заорал на нее:

— Дура! Слепая курица! Продемонстрируйте своему шефу хоть самые вершины официантской науки, он и тогда не сделает вас старшей. Потому что ваша фигура уязвляет его болезненную симметроманию. А если вы ответите, что и при этом с ним нетрудно было бы сговориться, то и тогда вы жертва ужасного заблуждения. Потому что, когда маньяку открыто указывают на его манию, он, естественно, машет руками и протестует, не настолько он глуп, чтобы признаваться. А вот чтобы найти изящный и верный способ направить его сумасбродство в угодное русло, для этого нужен редчайший талант, гениальность, ни в какое сравнение не идущая с нашим будничным умничаньем… Ваш удивительный приятель сумел для вас это сделать, Манцика, а ваше неутомимое прилежание, ловкость, преданность не сыграли тут и малейшей роли.

Так бы ex abrupto[24] и высказал это Манцике. Но вижу, что апеллировать к ее рассудительности и чувству справедливости дело совершенно безнадежное, и поэтому лишь спрашиваю:

— Скажите, а кто этот господин?

— Ну кто-кто! — отвечает Манцика. — Дружок мой. Бывает, и после закрытия меня дожидается. Сегодня-то скучно опять болтать с шефом, все равно — обо мне или о нашей стерве старшей речь пошла бы, о той, что недавно закатила шефу истерику и уволилась.

— Об этом я знаю, — говорю я. — А дружок-то ваш, он кто будет?

— Ну, он это… — мнется Манцика.

Я добавляю:

— Не психиатр случайно?

— Еще чего! — отвечает Манцика и хохочет.

— Так кто же? — не отстаю я. — Служит где-нибудь? Живет-то на что?

— Сейчас? — Манцика косится на меня своими красивыми черными глазками. — Сейчас он маклер. Неплохо зарабатывает. За прилавком стоять отказался, хоть там и процент платят выше… А тут иногда столько набега́ет…

— Интересно, — вырывается у меня. В искреннем изумлении я морщу лоб и пытаюсь представить, как при столь высоком уровне мышления можно довольствоваться таким существованием.

— Что — интересно? Может, сделку ему предложить хотите? Он тут уже заключал, трижды, если не вру. Даже с шефом моим! — уточняет Манцика.

— Пожалуй, можно обговорить одно дельце! — привираю я. — Он ведь к вам, конечно, каждый день заходит?

— Да нет! — отвечает Манцика. — Каждый день нет. Но вы скажите, я передам.

— Послезавтра, допустим, в это же время! — говорю я, решив и дальше выдавать себя за коммерсанта. Эта маленькая хитрость только поможет вытянуть из Манцики то, что меня интересует, думаю я.

— Обязательно передам! — кивает Манцика.

В эту минуту нас прерывают.

— Счет! — кричат из-за дальнего столика.

— Иду! — отвечает Манцика и убегает, но движением головы дает понять, что сейчас вернется.

Мне расплачиваться еще предстоит, а стало быть, если Манцика не придет, то не надо выдумывать повод, чтобы ее подозвать.

Но она, рассчитав посетителей, возвращается прямо ко мне.

А я между тем забыл, что обещал ее дружку сделку и что поэтому она и спешит обратно. Меня занимает одно только собственное любопытство.

И вместо того, чтобы для отвода глаз обронить еще пару фраз о «деле», я, закусив удила, устремляюсь in medias res[25] и спрашиваю:

— Меня очень интересует, о чем вы недавно беседовали с вашим дружком. Что он вам говорил о вашем шефе?

Манцика бросает на меня откровенный разочарованный взгляд и отвечает:

— Но ведь он говорил не о шефе.

— А о ком же? Вы разве не о нем разговаривали? — в изумлении переспрашиваю я.

— Да я-то