Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

Она подняла глаза, взглянула на мать, потом перевела взгляд на дверь — и ничего не сказала, только поправила платок на голове.

Солнце теперь стояло прямо против двери. Его лучи вливались во все четыре отверстия, точно острыми копьями пронизывали сумеречный воздух кухни и падали на пол четырьмя большими круглыми белыми пятнами.

— Почему вы не попросите заделать их?

Сурово сдвинув брови, она посмотрела мне прямо в лицо, над переносицей у нее прорезалась глубокая жесткая складка.

Она не произнесла ни слова.

— Да уж я, поверите ли, говорила ей, — снова забубнила старуха, — уж я говорила: ну скажи ты мне на милость, зачем они тебе, дырки эти? Какая тому может быть причина? Или нравится тебе, чтобы дверь у нас дырявая была? Ведь это сколько ж лет тому? Ну, зимой-то я позаткну их все тряпками да бумагой, на это она ничего не говорит… а так не хочет заделывать, да и только, хоть и нехорошо это, да и смысла в том никакого нет. Ну как с ней говорить! Я ей свое, а она только головой качает. «И так хорошо», — скажет, а больше и слушать не хочет. «И так хорошо!» Один только бог ведает, что в том хорошего, ежели дырки эти вечно у нее перед глазами!.. Когда жандармы сынка Барты покалечили — давно уж это было, в ту весну еще, когда колодец рыли… штыком в пах ему угодили… жандарм-то, говорят, просто в ногу метил, им ведь положено только подшибить человека малость, а большого вреда не причинять, — так вот и мать этого Барты, тоже несчастная женщина, взяла да и припрятала штаны сына своего, в каких он был тогда. Могла бы и она хранить их, ан нет — она их распорола и сшила из них что-то, запамятовала я, что это было… так они и износились, штаны-то, а ведь как, бывало, причитала, что не тронет их, сохранит, как были, с кровью сына своего… а вон как оно вышло! И ведь правильно сделала! Нет в том никакого проку, доченька, чтобы так-то вот мучиться! Лучше позабыть старайся, потому что и такая есть для бедноты заповедь: что бы ни стряслось дурное, забыть о том надобно, да как можно скорее, а то ведь если про все дурное помнить, так оно всю душу переполнит и до времени в могилу сведет! Вот и надобно забыть поскорее, словно бы этого сроду и не было! Так-то оно положено! А кто по-другому живет, тот сам себе добра не желает!

— По мне и так хорошо! — проговорила вдова Кочиша.

Глаза ее были устремлены в пол, лицо оставалось неподвижным. И слова прозвучали совсем тихо, словно она самой себе их сказала. Но тотчас же она подняла голову и посмотрела на меня. Какой-то непонятный огонь промелькнул у нее в глазах — но голова тут же поникла, и вот женщина опять сидела безмолвная, неподвижная.

— Ну, хорошо так хорошо! — отозвалась старуха. — А только чего тут хорошего? Вот и из совета люди приходили, — ну, почему не позволила тогда заделать все? Ведь приходили к нам, изволите знать, может, через полгода после того, уговаривали: заделайте дверь, чтоб не видно было следов от пуль этих. Так ведь не захотела, как ее ни уламывали, приказывали даже! Ушли ни с чем, но потом снова пришли, сказали, что сами все сделают, за счет совета, а нам и филлера платить не придется, они все на себя возьмут. Так нет же, и этого не позволила дочка моя! Уж как они ее уговаривали, да по-хорошему все, и так и эдак разъясняли, она знай свое твердит: «Как есть, так и останется!» Они и еще раз пришли, ветхий уж дом, говорят, нельзя в нем больше жить, имеется, мол, распоряжение отремонтировать его, хотим мы того или не хотим, — вон уж как подошли, лишь бы только дырки-то эти заделать. Но она и тут не отступилась: «Как есть, так и останется!» — и ни за что не соглашалась. Даже к старому учителю нашему ходила, бедняжка, чтоб разузнать, есть ли у них право такое ее дом ремонтировать, коли она сама того не желает… чтобы он разъяснил ей все, значит. И ведь не допустила! Ну, а мне-то уж где с ней совладать!..

Я тронул безмолвную женщину за руку.

— Почему вы не хотите заменить дверь?

Глаза ее сузились. С минуту она смотрела по-прежнему прямо перед собой, потом с тем же непонятным огнем в глазах взглянула на меня.

— Потому что так нужно. Нужно, чтобы так все осталось!

На пол легла длинная тень, и в дверях показался парнишка.

— Здравствуйте!

— Добрый день! — ответил я.

Он остановился на пороге и огляделся. Бросил взгляд на меня, потом на бабку.

— Это старший? — спросил я старуху, вставая.

— Он, золотко наше, он самый…

Парнишка посмотрел на мать. Она сидела не шевелясь, даже головы не подняла. Он перевел глаза на меня. Я протянул ему руку.

— Ишь, какой ты рослый! — сказал я.

Паренек был и правда высокий, мускулистый. Волосы темные, глаза тоже. Он был без рубахи, загорелый, потный, пропыленный. Пот, сбегая, оставил на теле темные бороздки. Лоб тоже был грязный, пыльный. Он бросил в лицо мне короткий уверенный взгляд, потом, оставив без внимания мою руку, подошел к матери и, став за ее стулом, чуть левей, прислонился к стене.

— Машину перегоняем в кооператив, а дядя Янош о дружком своим в корчму заглянули мимоездом, — сказал он, не спуская с меня глаз.

— Есть будешь? — спросила старуха.

— Нет, — отозвался паренек.

Теперь он смотрел на мать. Внимательно вглядывался в ее лицо, оглядел ее всю, сидевшую безучастно, со сложенными на коленях руками. Брови его сошлись к переносице, точь-в-точь, как у матери. Впрочем, он не был похож на мать, видно, в отца пошел. Так, с туго сведенными бровями, он обернулся снова ко мне.

— Что вам нужно от матери?

И тут же опять быстро, изучающе посмотрел на мать. Потом снова на меня.

Я видел теперь, что грудь его бурно вздымалась при каждом вдохе.

— Мы просто беседовали, милок, просто беседовали, — заторопилась старуха.

— Ты в кооперативе работаешь? — спросил я.

— Чего вам надо от моей матери? — спросил он, не сводя с меня пристального взгляда.

Я прикидывал, сколько ему может быть лет. Четырнадцать? Пятнадцать? Он уже работник, это видно по рукам его, по раздавшимся вширь плечам. Труд наложил свой отпечаток и на выражение его глаз, и на манеру речи, он отразился в каждом его движении, в голосе, во всем этом маленьком