Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Может, мне еще и подвезти его следовало?

— Не рассуждай много, а допивай свое вино да иди, помоги жене на огороде.

Кучер поднял стакан, подержал его в руке, наконец поднес ко рту, но тут же и опустил, не отхлебнув.

— Эх, Йошка, ничего я уже во всем этом не понимаю!

— Чего ты не понимаешь?.. Ну, приехал, ну, здесь он, так что ж мне теперь с ним делать прикажешь?!

— То есть как это что?

— А вот так! Что мне делать с ним, ну?

Кучер молчал, крутил стакан в руке. А потом сказал:

— Я ведь, кажется, ничего не говорил… Но сейчас кое-что все ж таки скажу… Так что мы еще поплатимся, крепко поплатимся за вот это самое «Что мне делать с ним?». Но уж тогда поплатимся не так, как оно было однажды, а всю чашу выпьем, до дна, до последней капли.

— Думаешь?

— Как думаю, так и говорю! Ошиблись мы, крепко ошиблись в тот час, когда, выкарабкавшись из беды, оружие еще в руках держали, а они все были тише воды, ниже травы… Кто бы тогда, к черту, спрашивал, кого застрелили да почему? Вот тогда и надо было расправиться с ними со всеми. Ну, а теперь уж — тот специалист, и этот специалист, на него и посмотреть-то косо не моги, иначе тебе башку свернут, тебе, а не ему…

Он поглядел на вино в стакане. Потом выпил залпом.

— Не умещается у меня в голове все это… честное слово!

Хозяин дома молчал. Кучер поставил стакан на стол.

— Завтра когда запрягать?

Директор не поднял глаз от стакана. Потом закурил, с силой выпустил дым, так что он лентой растянулся вдоль стола, и, посмотрев наконец на кучера, сказал:

— Запрягай к пяти. Поедем посмотрим этот навозоразбрасыватель. Я из Бабошика на ферму его перебросил, туда и поедем… Еще выпьешь?

— Нет!

— Ну, тогда с богом!

И все время, пока кучер спускался по ступенькам, потом шел по двору, затем, прикрыв за собой калитку, вышел на улицу, директор не сводил с него глаз.

Я налил ему и себе.

— Кто этот Кишковач?

Он только отмахнулся.

— Будьте здоровы!

— Ваше здоровье!

Он откинулся на спинку стула — это были скорее глубокие плетеные кресла, — глянул во двор, потом обеими руками словно стер что-то с лица и, так как мы оба разом выпили до дна, он, подавшись вперед, снова наполнил стаканы.

— Одним словом… Шандор этот сразу же и ушел тогда от нас. Уехали они на какую-то ферму или хутор, бог его знает куда, а только довольно далеко забрались, даже в другую область… вернее, то и не хутор был, а давильня или подвал просто, теперь уж кто его разберет… Ну, вот, тогда-то и сказала мне жена…

Он умолк и снова посмотрел во двор, вслед ушедшему кучеру.

Я закурил, выдохнул дым. С заднего двора на поросшую травой площадку перед домом вдруг выскочило несколько цыплят, но тут раздался детский голосок: «Кыш-кыш!» — и цыплята неловко, вытянув шеи, кинулись обратно.

— Ну, выпьем! — проговорил наконец хозяин.

Вино было довольно крепкое, но чистое, без примеси, а мы еще сильно разбавляли его содовой.

— Ну вот, жена моя сказала, что здесь не останется, что и нам надо ехать с Шимоном, то есть туда, где они все скрываются. У кого, говорит, дети есть, тому не след решать с бухты-барахты, а надо поразмыслить, как детям лучше, да так и поступать. Одним словом, за детей боялась! Ну что мне было с ней делать? Только тогда и стало у нас в доме тихо, только тогда она замолчала, когда они и вправду пришли, да точно так, как я ждал их, — ночью и через заднюю калитку… Пришли-таки… Так точь-в-точь, как Шимон рассказывал, как и за ним приходили. Словом, он-то неспроста задыхался, когда говорил тут со мной, он-то уже прошел через это…

И я вам вот что скажу: кто не стоял против брата своего лицом к лицу, да так, чтоб винтовка здесь и винтовка там, тому я навряд объяснить сумею, что это такое! Не раз приходилось мне стоять против них, против своих же, но всякий раз ради их пользы, не для чего другого. И когда землю делили, сколько их было против меня, и когда обязательное обучение в государственных школах вводили, и когда кооператив учреждали, — много было всего. Чтоб к знахарям не ходили, чтобы к докторам обращались, чтоб сыновей из школ не забирали, дальше учили, потому что теперь из них господ не делают… И так во всем, без конца, один бог тому свидетель!.. И это тоже была не шутка! Если все вместе собрать, оно, пожалуй, и сравняется с одной такой ночью. И все-таки то было совсем другое! В ту ночь ведь почти и слова никто не сказал. Тихо было — и у них тихо, там, под окнами, и я тихо стоял… а винтовка Анти Балога — она только точку поставила на тишине этой…

Словом — пришли они! Я услышал: идут! Со дня на день ждал их. А тут — словно бы по книге прочитал: сегодня! И правда…

Поначалу голос услышал, и сразу же собака забрехала. Сперва-то она просто так полаяла, а потом, слышу, побежала на голос да тут же и смолкла. Они шли, я слышал, но собака уже не лаяла! Молчала! Никогда я никого в жизни своей не боялся, даже бога самого. Но как услышал, что они идут, а собака даже не лает на них, так рука моя и замерла… только, было, поднялась, да тут же и застыла, словно парализованная. Собака-то уже старая была, лет двадцать прожила у меня, — всех знала, кого я знал, и кого я любил, к тому всегда ластилась. Особенно к батраку, к крестьянину, кого узнавала по запаху, еще когда щенком была… И вот — она не лаяла. Я, между прочим, тогда как раз дверь запирал, вернее, хотел запереть, — вот тут-то рука у меня и остановилась. А дети ведь здесь же, в доме! Уложил я их всех рядком на ковер, маленького вместе с периной перенес, он даже и не проснулся. Так же и второго уложил. Жена плакала молча, ни единого звука не издала, только все дочку к себе прижимала, а сын — сын спрашивает вдруг меня: «Пришли, папа?» Он ведь только про это и слышал от матери. Я иду к выходу, а он смотрит на меня, и глаза у него большие такие сделались… а когда я у самой уж