Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Иду, иду уже, наберитесь терпения!

— Так ведь жена кровью исходит, уж вы бы сперва к ней зашли, до приема.

— Ну-ну, успокойтесь. Сейчас приду. — Он обернулся ко мне: — Итак, сударь? — Он протянул мне руку.

— Вино было отменное, и подвальчик у вас хоть куда!

— Не проболтайтесь о нем никому! Я ведь сказал: во всем доме, включая и самого хозяина, только подвальчик и стоит чего-то…

Он открыл дверь, в лицо нам ударило солнце, крестьянин снял шляпу.

5

11 часов.

Я снова взглянул на дверь. Теперь она была приоткрыта, так что в комнату проникало солнце, и было лучше видно: четыре дырки в двери находились сантиметрах в пяти друг от друга. Только последняя пуля угодила совсем высоко — дырка была в стороне от других, в самом углу двери.

Когда я вошел, вдова Кочиша чистила картошку, но она тут же передала нож старухе и теперь молча сидела на стуле, сложив на коленях руки. Лицо ее оставалось совершенно неподвижным, она отсутствующим взглядом смотрела перед собой. Но, кажется, прислушивалась к тому, что рассказывала мать.

— Что миновало, то миновало, — монотонно говорила старуха, — и без конца раздумывать над этим негоже. Ведь жизнь-то, она идет своим чередом, как и раньше было, как было всегда; бедному тяжко, богатому вольготно… Таков уже закон жизненный, таким он был да таким и останется во веки веков, до тех пор, пока милостивый господь бог терпит людей на земле. Оно, конечно, тяжельше ей сейчас, без мужа-то, потому как ежели нет мужика в доме, так оно, может, лучше бабе и на свет не родиться. Вон ведь и цветок без подпорки к земле клонится, а уж баба и того паче, коли нет рядом с нею мужа, чтоб подсказал, что да как надо… шутка ли — все самой, все самой! Лучше и не говорить о том, потому такое словами не расскажешь. Ни гроша ее жизнь не стоит теперь, ничегошеньки не стоит… А тут тебе двое сирот на шее, они помогают, конечно, чем могут, ничего не скажешь, особенно старшенький, да ведь что толку-то, если самое тяжкое все равно ей, матери, остается. И одеть всех надо, и напоить-накормить, чтобы прилично все было. Я что могу, все делаю, при моем престарелом возрасте, ведь и то сказать, восьмой десяток добиваю, вон уж сколько топчу землю-то, из них тридцать лет вдовой живу, вот как эта сейчас, бесталанная моя… словом, все я делаю, на что сил хватает, — и о горяченьком всегда позабочусь, чтобы каждый день что-то было, и постирушку малую затею, и кур-цыплят накормлю, ну, а уж свинью покормить, скажем, тут мочи моей нет, падает ведро из рук, да и только, и не поднять мне его, как бывало еще года два тому назад, да и все-то у меня нынче из рук валится, ничего толком не получается — смертынька моя, видать, не за горами, вот-вот придет, как положено, да и кого она минует-то! Мне уж и веток сухих наломать не под силу, а чуть возьмусь покрепче, так руку словно на части раздирает. Немного им от меня проку, но что могу, то сама делаю, а уж остальное все ей, бедняжке, остается. Йошка этот, который теперь управляющий в имении, или в госхозе, как говорят нынче, так он на ферму ее устроил, к курам приставил. Каждый божий день, чуть свет, туда бежит, да надо точно поспеть, ко времени, а домой только в полдень приходит. А тут всяко дело наваливается — и огородец вскопать надо, даром что совсем мало оставили, и другое что до ума довести, — я вон уж и пошить-то не могу, не вижу, — так и это все на ней. Тяжко ей, горемычной, ох, и тяжко! Смотрю я на нее иной раз и думаю: зачем только я на свет ее родила, на муку мученическую…

На дочь она не взглянула ни разу, все бормотала и бормотала свое, слова равномерно и однообразно лились одно за другим, словно для того только и были нужны, чтобы нож без устали двигался в руке да чистил картошку.

— Знать бы человеку заранее, какая жизнь дитя его ожидает, так сто раз подумал бы, прежде чем на свет его произвести… Вот хоть ее взять. Молодая еще, сорока нет, и осталась одна как перст, и не видать ей в жизни больше ничего хорошего, кроме забот да болезней. Словно муж и здоровье ее с собой унес… Никаких сил у нее не осталось, так вот и ушло все от нее вместе с мужем… А ведь дети-то малые совсем, когда еще вырастут, и до тех пор только она и есть у них, только она одна, мать их родная, и больше никого в целом свете… потому что, кто бы ни помогал, а только мать одна никогда не выдаст, всегда рядом будет, всегда поможет, и в беде не покинет, что бы ни случилось… И ведь как они хорошо жили, лучше-то и себе пожелать нельзя, хотя мой муж — отец ее — тоже хороший был человек, пальцем меня никогда не тронул, грубого слова от него не слыхала, только, бывало, и скажет: вот так сделай, Флора, душенька, а это вот так надо, Флора, родненькая… И у нее точь-в-точь такой муж был Беньямин Кочиш, — словно своего, бывало, вижу, как на него посмотрю. И уважал он жену свою, никогда не взваливал ей на плечи больше того, что она вынести могла, и не бил никогда. А за два дня до смерти привез ей из города — они туда за мешками какими-то ездили — туфли, да такие ж красивые! Он всегда все ей сам покупал, и не скажет, бывало, просто увидит, что нужно ей, и, как получит жалованье в кооперативе, так сразу и покупает все, что требуется. Вон он какой был, наш Бени, упокой господи душу его! От такого мужа баба и вовсе неутешной остается, потому как, кроме добра, ничего от него не видела, и ничем уж этого ей не заменить, и никогда ее душенька не успокоится. Разве когда сама пойдет за ним следом, чтобы там уж повстречаться… А ведь я все твержу ей: что свершилось, того повернуть назад невозможно. Жизнь-то приходится такой принимать, какая она есть, человек, он не на козлах сидит, он сам телегу тянет, — так что приходится покоряться, куда б тебя ни гнали… Так-то вот!

Я затушил сигарету и повернулся к безмолвной женщине.

— Зачем вы дыры эти