Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

На защиту доктора выступил Брэгуел, взявшийся избавить его за полгинеи от ее назойливости, после чего Уэгтейл проворно вытащил кошелек и вручил его своему другу, который, вынув из него полгинеи, подал ее истице и посоветовал ей возблагодарить бога за такую удачу. Получив вознаграждение, та притворно захныкала и попросила, чтобы лекарь, раз уж он от нее отрекся, подарил ей на прощанье хотя бы поцелуй. На это его заставили согласиться, хотя и очень неохотно, и он приблизился с присущей ему важностью, чтобы облобызать ее; тогда она вцепилась ему зубами в щеку и стиснула их, а он взревел от боли, на потеху всем присутствующим. Затем, полагая своевременным освободить его, она низко присела перед всей компанией и покинула комнату, оставив доктора поверженным в ужас, который вызван был не столько болью, сколько опасениями, каковы могут быть последствия укуса, ибо к тому времени он убедился в ее безумии.

Бентер прописал прижигание и сунул в огонь кочергу, чтобы раскалить ее и прижечь укушенное место. Актер полагал, что Брэгуел должен выскоблить пораженную часть щеки острием своей шпаги, но художник воспрепятствовал этим страшным операциям, порекомендовав бальзам, который находился у него в кармане и всегда излечивал от укусов бешеной собаки. С этими словами он достал пузырек с черной краской, которой без промедления намазал не только больное место, но и разукрасил всю физиономию пациента, придав ей устрашающий вид. Коротко говоря, бедняга был так сокрушен боязнью и огорчением, что я искренно пожалел его и отправил домой в портшезе вопреки желанию всех присутствующих. Такая моя вольность обидела Брэгуела, который заявил о своем неудовольствии, разразившись руганью и угрозами, но не обращаясь, однако, ко мне, что было подмечено сидевшим рядом со мной Слейбутом. С целью вызвать ссору, он шепнул мне, что, по его мнению, Брэгуел меня оскорбил, но, конечно, каждый — лучший судья в делах, его касающихся. Я громко ответил, что не позволю ни мистеру Брэгуелу, ни ему оскорблять меня безнаказанно и не нуждаюсь в его советах, как мне надлежит вести себя. Он почел нужным принести тысячу извинений и заявил, что даже не помышлял меня обидеть; тем временем Брэгуел прикинулся спящим, дабы не было необходимости обращать внимание на происходящее. Но актер, более жизнерадостный и менее осторожный, чем Слейбут, не желал, чтобы тем и закончилось дело, растолкал Брэгуела и потихоньку сказал ему, будто я его ругал и грозил приколотить дубинкой. Об этом я узнал, когда тот вскочил и крикнул:

— Тысяча проклятий! Вы лжете! Ни один человек не посмеет так срамить меня! Мистер Рэндом, вы ругали меня и грозили прибить?

Я отрицал это обвинение и предложил наказать негодяя, пытавшегося посеять раздор в нашей компании. Брэгуел выразил свое одобрение и обнажил шпагу. Я последовал его примеру и обратился к актеру с такими словами:

— Эй вы, мистер Рентер! Я знаю, вы хорошо умеете подражать и проказливы, как обезьяна, потому что видел, как вы не раз упражнялись в сих способностях сегодня на мне и на других. А теперь я хочу посмотреть, отличаетесь ли вы также еще и проворством. Посему извольте немедленно прыгнуть через эту шпагу!

Я вытянул руку, держа шпагу горизонтально на высоте трех футов от пола, и крикнул:

— Раз… два… три… хоп!

Но вместо того, чтобы исполнить команду, он схватил свою шляпу и шпагу и, подражая манерам, чванному виду и голосу Пистоля, разразился такими возгласами:

— Ха! Неужто должен я совершить сей бесславный прыжок лесной обезьяны, пойманной в горном лесу! Смерть, убаюкай меня, сократи мои горестные дни и положи мою голову на колени фурии!

Это шутовство не оправдало его ожиданий, ибо к тому времени компания возымела желание увидеть его в новой роли. Мистер Бентер попросил меня держать шпагу фута на два повыше, чтобы актер получил возможность показать свое усердие. Художник сказал ему, что, если представление пройдет с успехом, он порекомендует его, как волтижера, владельцам Сэдлерс Уэлс, а Брэгуел, крикнув: «Прыгай во славу короля!», так искусно кольнул его острием своей шпаги в ягодицы, что художник тотчас же прыгнул и, найдя дверь никем не охраняемой, скрылся в одно мгновенье, радуясь, несомненно, что так легко уплатил свою долю по счету.

Было уже около двух часов ночи, и мы, расплатившись, вышли на улицу. Художник улепетнул, не попрощавшись. Билли Четтера, лишившегося способности говорить и держаться на ногах, отправили в бани, а Бентер и я проводили Брэгуела в кофейню «Молль Кинг», где он надавал пинков полудюжине голодных шлюх, после чего мы оставили его заснувшим на скамье, а сами направились к Чаринг-Кросс, неподалеку откуда жили мы оба.

Природная холодность моего спутника уступила действию вина, и он удостоил меня дорогой многих комплиментов и изъяснений в дружбе, на которые я давал приличествующие случаю ответы и выразил удовольствие, что своим поведением изгладил неблагоприятное впечатление, какое произвел на него вначале. Он был удивлен и попросил меня объясниться, после чего я упомянул о том, что подслушал в кофейне, где он говорил обо мне Уэгтейлу. Он расхохотался и принес искренние извинения за допущенную вольность, заверив меня, что моя внешность весьма расположила его в мою пользу и что его замечание было вызвано желанием подшутить над торжественным тоном доктора. Я был очень обрадован, что это недоразумение разъяснилось, и немало польщен добрым мнением обо мне сего остроумца, который на прощание пожал мне руку и обещал встретиться со мной на следующий день за общим столом.

Глава XLVII

Стрэп сообщает мне о победе, одержанной им над вдовой мелочного торговца. — Убеждается, что жестоко ошибся. — Я отправляюсь в оперу. — Восхищаюсь Мелиндой. — Меня предостерегает Бентер. — Отправляюсь на ассамблею в Хэмстед. — Танцую с этой юной леди. — Получаю дерзкое предупреждение от Брэгуела, чей задор быстро остывает. — Пользуюсь расположением моей дамы, которую навещаю на следующий день; меня обчищают за карточным столом на восемнадцать гиней. — Стрэп ликует по случаю моего успеха, но потрясен моими расходами. — Бентер является ко мне, делает весьма саркастические замечания на мой счет и в доказательство своей дружбы берет у меня взаймы пять гиней

Утром, покуда я еще лежал в постели, Стрэп вошел в мою спальню и, видя, что я не сплю, несколько раз откашлялся, почесал в затылке, уставился в землю и с глупейшей улыбкой дал понять, что имеет нечто мне сообщить.

— Судя по твоей физиономии, — сказал я, — надеюсь услышать добрые вести.

— Не плохие и не хорошие, — отвечал он хихикая, — там видно будет. Следует вам знать, что я подумываю изменить свое положение.

— Как! — с удивлением воскликнул я. — Матримониальные планы? О, бесценный Стрэп, наконец-то ты меня обскакал!

— Так оно и есть, уверяю вас, — сказал он, самодовольно расхохотавшись. — Я приглянулся вдове торговца сальными свечами — такая славная, веселая дама, жирная, как куропатка, живет здесь, по соседству. У нее есть дом, неплохая мебель, торговля идет бойко и наличных денег много. Я могу ее получить, стоит только предложить. Она говорила одному моему приятелю, тоже лакею, что извлекла бы меня даже из вонючих лохмотьев. Но я отказался дать окончательный ответ, покуда не узнаю вашего мнения об этом деле.

Я поздравил мсье д'Эстрапа с победой и одобрил его план, буде он удостоверится, что именно таково ее состояние, однако же посоветовал ему не поступать опрометчиво и дать мне возможность увидеть эту леди, прежде чем все закончится полюбовно. Он заверил меня, что ничего не предпримет без моего согласия и одобрения, и в то же утро, когда я завтракал, представил мне свою возлюбленную.

Она оказалась низенькой толстой женщиной лет тридцати шести с сильно выпяченным животом, на который я сразу обратил внимание, заподозрив нечестную игру. Однако я предложил ей сесть и угостил чаем; разговор зашел о прекрасных качествах Стрэпа, коего я изобразил чудом трезвости, трудолюбия и добродетели. Когда она распрощалась, он проводил ее до двери, вернулся, облизываясь, и спросил, не нахожу ли я ее лакомым кусочком. Я не скрыл своих опасений и высказал свое мнение о ней без утайки, чему он не удивился, и сообщил мне, что и сам это заметил, но, по словам его приятеля, у нее просто-напросто распухла печень, а через два-три месяца талия у нее будет такой стройной, какой ей и полагается быть.

— Так, так… Полагаю, это случится через две-три недели, — сказал я. — Коротко говоря, Стрэп, тебя, по моему мнению, отменно надувают, а этот твой приятель — отъявленный негодяй, который хочет навязать тебе в жены свою потаскуху, чтобы сразу избавиться и от назойливости матери и от издержек на ее отпрыска. Вот почему я советовал бы тебе не доверять слепо его рассказам о ее богатстве, несообразным с его поведением, и не лезть опрометчиво головой в петлю, которой, может случиться, ты предпочтешь впоследствии петлю палача.