Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

порчу из-за них сирену, а теперь придется еще и наверх переться.

— Я передам! Мне все равно надо зайти к ним! — предложил Безимени шоферу.

Он запер мастерскую и с улицы вошел в дом. Ни к чему сплетничавшей во дворе компании знать о том, что он идет к артистке.

Заключительный эпизод пирушки великих мира сего

Аги не только встала, но была даже в пальто и сейчас, кого-то дожидаясь, болталась без дела на кухне.

После щедрого поцелуя горничная сказала хвастливо:

— Ну, что скажешь? Читай!

Она протянула Безимени клочок бумаги. На нем вкривь и вкось женской рукой было что-то написано, но внизу стояла четкая мужская подпись. Безимени прочитал:

«Отныне и навсегда предоставляю место во дворе моего дома тележке Яноша Безимени, обивщика мебели.

Гара,

правительственный советник».

— Вот хорошо! Вот здорово! — возликовал Безимени.

— Но ты не спеши, только тогда сунь эту бумагу дворничихе в нос, когда она и вправду вздумает убрать тележку! — с легким злорадством подмигнула Аги.

— Беда! — сказал Безимени. — Кто-то подглядел, видно, что ты у меня была, потому что дворничиха треплет об этом по всему дому да еще говорит, что ты и к другим захаживаешь.

— Пусть языки почешут! — передернула плечами Аги. — Разве им помешаешь?.. Что это у тебя — газета с твоим портретом?

Безимени с облегчением отметил, что Аги не слишком близко к сердцу приняла сплетни вокруг своей особы. Передавая ей газету, он спросил:

— Куда это ты собралась?

— Старый пес берет меня в помощь, — ответила Аги. — Надо на машине привезти вещи со станции, их должны доставить туда из его имения… Ух ты! Что это?

Из дальней комнаты — через гостиную и переднюю — пробился шум отчаянной ссоры.

Безимени бросился вслед за девушкой в переднюю, чтобы уяснить себе суть происходящего.

Стеклянная дверь, ведущая в комнаты, были приоткрыта. Через щель слышен был бы любой шепот, а уж истошный визг артистки и подавно:

— Остаешься? Или между нами все кончено! Остаешься? Или все кончено! Я желаю, чтобы ты остался!

— Значит, мне нужно повторить, ангел мой? Все необходимое для кухни ты получишь, не о том речь. Но мой управляющий с ящиками и пакетами ожидает меня на станции, и любой фининспектор, полицейский, железнодорожник может обнаружить, что товары, которые он сторожит там, запрещены, что они с черного рынка. Ты хочешь засадить меня? — Голос домовладельца молил о пощаде.

— Да! Хотя бы и засадить! — визжала артистка. — Настоящие любовники ради женщин воровали, обманывали, шли на каторгу, на виселицу! А ты, надев шубу, уже ни за что не сбросишь ее ради меня. Сам же так и сказал, когда я принимала ванну.

— Ну-ну, ангел мой! Ну, сказал глупость. Беру свои слова обратно. Истинную причину ты уже знаешь. И не пей ты с самого утра! Ведь больна будешь. Лучше ляг, отдохни. А я еще до вечера вернусь с вещами. До свидания, малютка!

— Прощай навсегда. И не возвращайся! — несся вслед домовладельцу хриплый от злобы, табака и вина голос артистки.

И тут произошел следующий совершенно несообразный эпизод.

Передняя имела форму буквы L, в нее выходили еще две двери: одна, в конце короткого крыла, — в коридор, другая, посередине длинного крыла, — на кухню.

Аги, мгновенно сориентировавшись, толкнула Безимени к двери в коридор — словно только что впустила его или, наоборот, выпустила, — а сама поспешила навстречу хозяину дома, который направился прямо в кухню.

И тут домовладелец, который увидел Аги, но не заметил Безимени, недвусмысленно, даже вполне интимно шлепнул горничную по круглому ее задику:

— Едем, Агица, детка. Она сама придет в себя. Пройдем через кухню. Вера ляжет спать.

И они — горничная впереди, домовладелец за ней — вышли через кухню.

Безимени застыл в передней, потрясенный и уязвленный в самое сердце.

Он успел еще увидеть отчетливо, что милая его возлюбленная, его невеста не только стерпела интимное пошлепывание, но еще и улыбнулась старому коту послушно и кокетливо.

Ему представилось вдруг божественно прекрасное, хотя и потерявшее свежесть от краски, бесконечных ночных бдений и кутежей лицо Веры Амурски; он невольно сравнил артистку с курносой, свеженькой девятнадцатилетней ее горничной… И этот старый потаскун… и они вдвоем катят сейчас на станцию… хотя артистка истерически молит своего любовника остаться подле нее…

Нужны ли пояснения к столь отчетливым кинокадрам?

Однако обивщику не удалось даже прийти в себя от потрясения.

Дверь из комнаты распахнулась, и в ней появилась артистка, прямо перед ним, лицом к лицу.

Непрошеное, непредвиденное свидание

Обивщик мебели понятия не имел об истории Монны Ванны. Иначе она непременно связалась бы в его мозгу с возмущением и тупой растерянностью, какие овладели им при виде артистки в распахнутом купальном халате, неожиданно возникшей перед ним. Она даже не поспешила запахнуть свое одеяние. Дивный стан ее сильно покачивался на прекрасных ногах.

— Ну и ну! — с недоумением уставилась она на Безимени. — Вас здесь оставили? И Аги здесь?! Аги! Аги! Аги!

— Понапрасну ее зовете! Аги силком увез с собою его милость! — с нескрываемой горечью поведал артистке Безимени.

Вера Амурски смерила обивщика мебели пристальным взглядом, тщетно пытаясь собраться с мыслями, понять ситуацию. Наконец жестокое злорадство сверкнуло в ее глазах, и она расхохоталась.

— Ха-ха-ха! Вас направили ко мне посланцем мира? Ха-ха-ха! Недурно! Повесьте же пальто на вешалку и войдите!

Указательным пальцем артистка ткнула в воздух по направлению к вешалке. Затем, словно кнутиком, взмахнула пальцем над головой, указывая назад.

И, повернувшись, ушла в комнату.

У Яноша каждая клеточка трепетала желанием немедля выбежать из этой квартиры и пуститься вдогонку за своей Аги и его милостью домохозяином. Не посмотреть ни на бога, ни на человека, ни на собственные интересы… пришибить насмерть и девку подлую, и старого кобеля!

Вместо этого он послушно, словно кукла, стянул с себя пальто. Затем, как ручной, домашний пес, поплелся в комнату с иллюстрированной газетой в руке.

Вера Амурски уже полулежала на кушетке. Перед ней стоял стол на колесиках, уставленный изысканными яствами: там была икра, калачи, мед, фруктовый сок, масло, сливки и еще всякая всячина.

— Прошу! Угощайтесь! Вы позавтракали? Нет еще? Садитесь вот туда. Покажите газету. Это вы здесь?

Из посыпавшихся на него градом вопросов и указаний Безимени уловил сперва лишь одно и сел. В голове слабо забрезжило: в самом деле, время идет к полудню, а у него еще маковой росинки во рту не было, вчерашняя выпивка испортила ему желудок.

Подсев к столу, он промямлил:

— Еще… э-э… еще покуда… не это… но