Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Пнул сапогом головню. Искры брызнули по поляне, в трех-четырех местах сразу взялась сухая трава. Из выпрыгнувшего из тьмы балагана в свою очередь выпрыгнули страшные девки. Умело гасили траву, громко плакали.
– Дайте топор! – крикнул Иван маиору, торопливо суя в пустую суму куски копченого мяса.
– Пищаль не дадим и топор не дадим, – сурово ответил неукротимый маиор. – Остатки зелья нам в походе понадобятся. Нам еще до России идти, Иван. А это далеко. Ты сейчас глупость делаешь.
– Где мы, там Россия! Брось топор в лодку!
– Топор не дадим.
– Вы свое срубили…
– А тебе зачем?
– Иду на нос Атвалык. – Иван шагнул к топору, загнанному в колоду, но неукротимый маиор выдернул топор из колоды и махнул им вправо и влево:
– Топор не возьмешь!
Иван опешил:
– «Дивен Бог во святых Своих…»
– Это, Иван, по тебе споют.
Крестинин не ответил.
По сухой траве, не оборачиваясь, сбежал к берегу, в бешенстве швырнул на дно лодки полупустой мешок, прыгнул, оттолкнулся веслом от берега, река сразу занесла лодку за поворот.
Огонь на берегу тоже сразу исчез, как погас.
Похабин мрачно сказал:
– Ранить надо барина…
– Как – ранить? – изумился маиор, вгоняя топор в колоду.
– Да просто, – сплюнул Похабин. – Нагнать барина на лодке да ранить несильно, чтобы остатнего ума не лишился. Или поцарапать, чтобы на баб не тянуло. Баба не калач, один не съешь. Тогда барин одумается.
Заключил твердо:
– Нельзя оставлять барина…
– Хамшарен! – выругался неукротимый маиор.
Похабин возразил:
– Барина жалко.
Глава IV
Один в гневе
1
Хамшарен!
Нос Атвалык!
С шишигою сшел!
Разве не угождал Богу?
Разве не принимал истязаний в тяжких путях?
Все, что было за спиной греховного, – разве не оставил давно?
Вот уйти решили! Вот перестали бояться немирных дикующих, как раньше. Перестали бояться зимних снегов, чужих стран, больших расстояний! Только бы уйти!
Скрипел зубами, со страстью бил веслом по воде.
С весла срывало стеклянные струйки, брызги летели в лодку.
Река ни с того ни с сего начинала круто петлять, а то раздваивалась, даже расстраивалась, разделяемая почти невидимыми островками. Только при вспышках ночных зарниц успевал замечать то низкую аянскую ель, наклонившуюся над темным обрывом, как жилистыми пальцами вцепившуюся судорожно всеми корнями в камни, то острую скалу, омытую водой, то просто переломленную ветром березу. Эта даже ни за что уже и не цеплялась, безвольно нависая над темной водой…
Хамшарен!
Он, Иван Крестинин, секретный дьяк, волей своей добился до дальнего острова Симусир, разыскал среди дикующих неукротимого русского маиора, все силы положил на то, чтобы, выжив на море, выжить теперь на суше, а маиор Саплин и вор Похабин вдруг сговорились…
Смириться не мог. «Сшел Айга…»
Стучало в висках, левую щеку дергало, томительно ныл палец на руке, отрубленный еще много лет назад, стреляло иглами в сердце.
Кенилля…
Летом лежишь в траве, островок каменный, день жаркий. Багульник душен, запах от него густ. На плоских камнях, в траве, во мхах – везде сухо. Лежишь, а на веточке рядом со ртом дрожит ягода – алая, крупная. Если крикнуть, никто не отзовется, все в лени, во благе. Разве любопытный медведь приподнимется на задние лапы да глянет через куст с укором – зачем губишь тишину? Морда у медведя тоже мокрая, сытая. Ягод нажевался, хочет покоя. Дивый край.
Иван скрипнул зубами.
Нымылане, может, глупы. Даже своему главному богу Кутхе не всегда должное воздают, рассказывают про Кутху смешное. Раз спросил Айгу: видишь, Айга, звезды над головой, Луна светит, работает небесная механика, зимой встает над лесами северное сияние, летом идут дожди, в балаганах и в полуземлянках смеются дети и переменные жены, а вот скажи, Айга, кто есть всему творец, от чего все это?
Айга выслушал, засмеялся, впрямь дикий, и ответил просто: а это все от сплошной бесполезности. Так и ответил: это сам глупый бог Кутха не знает, что творит.
А сам Айга не глупый. Если его переспросить, если снова указать на звездное небо, снова напомнить о северном сиянии, о зарницах и молниях, о летних дождях, о горелых сопках, он, конечно, даст объяснение каждой вещи…
Таковы все нымылане.
Дымом обкурены, ростом не вышли, часто покладисты, часто робки, – не в пример воинственным ительменам. Брови навислые, как корешки трав на обрывах, в руках короткие копья, от робости кричат громко, зато умелы, многое могут. Например, кочевать в лесах, травить хитрых лис, собирать разные корешки. Другие нымыланы умеют пасти веселых олешков. А есть такие, что давно осели на берегу, умеют колоть копьями морского зверя. Есть, говорят, даже такие, что не боятся выходить в море на больших байдарах и там, в море, нападать на китов. В каждой байдаре умещается почти по тридцать человек, и все шумят, и все кидают в кита отравленные стрелы и копья – любят китовый жир.
Кенилля…
Скрипнул зубами.
2
Ночная река несла лодку то впритык к лесному берегу, только успевай отталкиваться, то выносила под скалы.
Нала-коша!
Иван сердился.
Вот не мог понять: совсем недавно тихая река Уйулен струилась медленно, почти не мешала подниматься вверх на веслах, лениво струилась в протоках, а сейчас ни с того ни с сего взялась мощно, неистово.
Вдруг вспыхивало все небо.
Это мое нетерпение вспыхивает, подумал, поднимая голову.
Задохнулся. Всего-то и переждать зиму! Сколько зим прошло с той поры, как оставили Россию, – неужто невозможно потерпеть еще одну?
А там уйдем.
Может, уже летом уйдем.
Айга непременно сыщет опытного проводника. Если уж столько лет ходили по самому краю земли, то почему не провести на краю земли еще одну зиму?
Оно, конечно. Тесная полуземлянка, сажа по потолку. Запах дыма и сырости, за стенами – пурга, ночь. Печаль многих убила, пользы в ней нет. Но – уйти… Так сразу… А Кенилля?.. Она ж паука ела…
Задохнулся, так сильно, так остро захотелось увидеть Кенилля – черную, с белой прядкой на голове. Вот правда, зачем бежать с реки? Сжал кулаки. Догоню Айгу! Придет рассвет, выступят из тьмы берега. Днем можно будет поспать, не выходя на берег. Река сама работает за человека. Айга, как все нымылане, нетороплив, Айга будет спускаться с Кенилля к морю неторопливо. Будет останавливаться, будет смотреть следы разного зверя. А если даже не нагонит Айгу на реке, то непременно встретит у моря.
Насторожился. Наклонил голову к темной воде.
Сперва показалось, что где-то далеко кричит птица вострохвост. Голос у нее диковинный – аан гич! аан гич! Но ведь птица не может выговаривать человеческие слова. Изумился. Явственно прозвучало над водой слово маиор.
Как так?
Прислушался еще внимательнее,
