На пороге великой смуты - Александр Владимирович Чиненков

опиум, Жаклин металась по шатру в отчаянии, молилась, кляла, плакала, вздыхала: «Выжить! Выжить!» Но какое до всего этого дело Наге? Обкурившись наркотика, он лишь ласково улыбался ей, пока не спал…

Сегодня Нага глупо хихикал и курил опиум; когда она, задыхаясь от лютой ненависти, но с улыбкой на лице покорно целовала его потное лицо, он тоже хихикнул. Но сейчас «господин» спит, и Жаклин позволила себе откинуть полог.

На небе ярко светила луна, распространяя голубой свет на спящий лагерь. И вдруг со стороны степи послышался цокот копыт. К шатру подскакал едва державшийся в седле от усталости сабарман.

– Где Албасты? – спросил он.

– Он спит.

– Ступай и разбуди! – потребовал всадник.

Пожав плечами, Жаклин зажгла свечу, подошла к спящему «господину» и легонько дотронулась до его руки.

– Ты что это будишь меня, сука? – закричал Нага гневно.

– Вас хочет видеть человек у шатра.

– Кого ещё шайтан принёс?

Нага выхватил у неё свечу, вышел на улицу и сверху вниз посмотрел на склонившегося перед ним разбойника.

– Что случилось, Амир?

– Абдулла просил передать, что караван богатый в Оренбург идёт.

– Караван? – И Нага расхохотался. – Это хорошая новость, Амир! Иди отдыхай, а утром обскажешь поподробнее.

Вялым шагом он вернулся в шатёр. У входа его ждала бледная, растерянная Жаклин.

– Отдыхай и ты, мокрица, – мимоходом сказал ей Нага, – сегодня я не нуждаюсь в твоих услугах!

– Но господин, – прошептала Жаклин, – я…

– Оставь, ступай, – и Нага махнул рукой.

Он нехотя улёгся на застеленный шкурами и коврами топчан, положил под голову подушку и посмотрел через не закрытый пологом вход на улицу. В небе светила луна. Нага перевёл взгляд на прилегшую у входа Жаклин. Почувствовав взгляд, она вздрогнула, приподнялась и повернулась к «повелителю». Его передёрнуло, он встряхнул головой, но не сказал ничего, а лишь пренебрежительно хмыкнул.

– Чтоб тебе там голову срубили, подонок, – прошептала едва слышно Жаклин, но он её услышал.

У Наги пробежал мороз по коже.

– Желая мне смерти, ты о себе подумала? – спросил он, не чувствуя внутри себя никакой злобы к своей рабыне. – Если мне срубят голову защитники каравана, то и ты останешься без покровительства.

– Да я лучше умру, чем…

– Ты умрёшь, не спорю. Но только представь, какая участь тебя ожидает? Мои сабарманы разорвут тебя в клочья!

Жаклин промолчала. Нага взял чилим, заправил его опиумом и, поднеся свечу, раскурил. Затянувшись, он блаженно закатил вверх глаза и удовлетворённо хмыкнул.

Жаклин прилегла на волчью шкуру, расстеленную у входа. Наконец настало время и ей отдохнуть. Свой день она начинала до рассвета и без отдыха работала до заката. Но вздохи наслаждения, издаваемые Нагой, мешали уснуть. Она полежала, пытаясь забыться, но сон не шёл. Тогда она вскочила и вышла из шатра.

Узнаваемая охранявшими лагерь сабарманами, она прогуливалась среди шатров. Жаклин чувствовала себя разбитой и несчастной. За время, проведённое в рабстве, она осунулась. Она боялась даже посмотреть на себя в зеркало. Однажды Жаклин как-то решилась на это и ужаснулась. Едва заметная ранее седина бросалась в глаза.

Жаклин поймала себя на мысли, что ненавидит Садыка и готова прямо сейчас убить его. Но бежать ей было некуда. Убив своего мучителя, она тем самым обрекла бы себя на ужасную смерть.

Злоба душила Жаклин, и она бродила по спящему лагерю, думая только о мести Садыку. На душе было очень скверно. Она злилась на себя, на весь мир и ничего не могла с собою поделать. Она…

В это время из шатра послышался недовольный голос:

– Жаклин! Где ты бродишь, рабыня проклятая?!

Накурившийся опиума Нага сидел на постели и с жадностью пожирал кусок варёной конины.

– Где ты шляешься, сука? – спросил он, слизывая языком крошки с губ.

– Прогуляться вышла.

Нага рассердился:

– А почему позволения не спросила? Или ты всё ещё никак не уяснишь, что давно уже не госпожа, а рабыня?

– Нет, этого не уяснить нельзя.

– Попридержи язык, паскуда! Когда тебе говорит господин, смиренно слушай. Сейчас уберёшь со стола, а объедки снесёшь рабам в яму!

Жаклин, думая, что на этом претензии хозяина ограничились, принялась убирать со стола.

– Постой! – прикрикнул он. – Не забудь потом хорошо обмыться в ручье. Как вернёшься, разделишь со мною ложе!

Жаклин взяла чашу с объедками и, выйдя из шатра, посмотрела кругом. Близился рассвет. Неся чашу, она пошла вниз по руслу ручья. Ноги сами понесли её подальше от этого страшного места.

* * *

– Уже рассвет наступил, а моей рабыни всё ещё нет. Где она? – спросил Нага у Рахима.

Сабарман виновато опустил голову, успев скользнуть взглядом по тёмному от гнева и наркотического дурмана лицу Албасты.

– Мы вокруг обскакали и не нашли её, – ответил он. – Видимо, успела далеко уйти.

Наге не понравился холодный ответ своего сотника.

– Ты снова осмеливаешься говорить со мной так, словно я на твоём месте, а ты на моём, пёс?! – И, рассердившись, закричал: – Ты надеешься, что я и дальше намерен терпеть твой гонор?

– Я говорю так, как считаю нужным! – Рахим отвёл глаза в сторону, а потом добавил: – Даже покойный Албасты никогда не повышал на меня голос! И мне не было приказано караулить твою рабыню.

Нага нащупал под подушкой рукоять пистолета, но сдержался. Немного успокоившись, он распорядился:

– Найди мне её немедленно, слышишь? Но только живой, целой и невредимой. Понял?

Собираясь уходить, Рахим проворчал недовольно:

– Больше мне делать нечего. Побегает по степи и вернётся. Если волки не сожрут, конечно.

Но он всё же выполнил приказ Албасты: сел на коня и в сопровождении десятка сабарманов поскакал вниз по руслу ручья.

Нага проводил строптивого сотника злобным взглядом. Он давно уже собирался разделаться с этим упрямцем, но всякий раз откладывал расправу на потом.

Через два часа Рахим вернулся в стойбище. Нага нетерпеливо пошёл ему навстречу.

– Где рабыня?

Рахим спрыгнул с коня и, нагло улыбаясь, развёл руками:

– Может, ещё где-то бегает, а может, уже поймана моими воинами и на аркане возвращается обратно в лагерь.

– А ты почему вернулся?

– Лошадь захромала.

– Захромала?

– Проверь.

– Именно так я и поступлю!

Нага выхватил пистолет и точным выстрелом прострелил ногу несчастного животного.

– Ты был прав, твой конь «охромел», – сказал он, глядя в сузившиеся от ярости глаза Рахима. – Пристрели его. Твою клячу уже не вылечить!

Албасты сам вскочил на коня и, возглавив отряд, поскакал в степь. Сабарман-следопыт выдвинулся вперёд. Он часто спрыгивал с коня, удовлетворённо причмокивал и указывал направление.

Проскакав около трёх часов, разбойники проголодались. Но Нага отказался делать привал, и отряд продолжил погоню.

Вскоре следопыт привёл разбойников к руинам давно