Томас Костейн - Наполеон. Последняя любовь

— Меттерних? — предложил свой вариант маршал.

— Нет, Бертран, нет! Не Меттерних, ни в коем случае! Господи, он хорошо умеет дергать кукол за веревочки, не больше того. Если говорить о том, чье решающее слово может подействовать на европейских монархов, так это русский царь Александр.

Бертран сразу поддержал императора.'

— Конечно, сир. Как я мог так ошибаться? Все лидеры Европы немного опасаются русского царя. Он обладает удивительной силой.

— В Александре имеется источник величия. Он желает принести много добра своему народу и для многих народов мира, но у него в стране отсутствует стабильность, и он иногда не очень четко мыслит. Он никогда особенно многого не добьется. Но если его уговорить поведать миру о том, что здесь творится, другие монархи к нему прислушаются. Я в этом уверен.

— Да, сир, ужас вашего положения на острове не известен Александру. Вся информация тщательно фильтруется его придворными, и он думает, что вы живете в хорошем доме, расположенном в чудесном тенистом парке. И со всеми удобствами. Он также уверен, что у вас хорошее здоровье.

— Правильно, Бертран, правильно. Мы должны попытаться достучаться до него и послать людей, которые смогут его убедить в правдивости посланных ему сведений.

— Но-о-о…

— Я понимаю, что перед нами стоят большие трудности и это можно сделать только одним способом — с помощью Папы. Мне известно, что Александр исповедует православную религию, но он чтит Папу. Чтит больше, чем я. Теперь я понимаю, что дурно к нему относился.

Наполеон некоторое время обдумывал свою ошибку.

— Папа хорошо относится к моей матушке и много сделал для нашего семейства. Я уверен, что он может сделать так, чтобы кое-кого послали к Александру. Царь, я уверен, хорошо ко мне относится, несмотря на мой поход на Москву и ненависть, которую он ко мне в то время испытывал.

Бертран снял с себя верхнюю одежду и закутался в старый халат. На отвороте было пятно от вина, и халат пополз по швам. Эта парочка выглядела крайне странно, обсуждая будущие планы. Мадам Бертран заглянула в комнату, и ей стало дурно, когда она увидела наряд собственного мужа. Он жестом показал ей, чтобы она не входила в комнату.

— Сколько лет синьоре? — внезапно спросил Наполеон.

— Вы имеете в виду, сир, Виолетту Гравину?

— Кого же еще? Меня всегда завораживал ее голос. Она еще дает концерты?

— Да, сир. Она поет на лучших площадках в Италии и время от времени посещает Лондон и Вену. Конечно, ее голос не такой сильный, как прежде, и она уже не может брать верхние ноты, но в нижнем регистре она великолепна.

— Хорошо. А ее муж Джакопо? — Наполеон улыбнулся. — Именно это имя навело меня на эти мысли. Одного из нашего слуг зовут Джакопо. Вчера вечером я услышал, как кто-то зовет его пронзительным голосом: «Джакопо! Джакопо!» И ночью мне приснился сон, и я понял, где лежит ключ, чтобы открыть ворота тюрьмы.

Бертран сильно удивился, но тем не менее сказал:

— Этот забавный старичок, муж сеньоры. Он ей едва достигает до плеча. Но по-своему он — гений. Он прекрасно рисует! С ним трудно сравниться многим художникам.

Наполеон оживился.

— Вы поняли, что я задумал. Я хочу, чтобы для меня снова спела сеньора. Как вы считаете, она примет приглашение пожаловать сюда?

— Для нее это большая честь. Я в этому уверен, сир. Но как это все организовать? Согласится ли на ее визит английское правительство?

— Я думаю, что все может организовать Папа. Бертран, сразу пошлите приглашения и, конечно, с ней должен приехать Джакопо.

— Он повсюду следует за ней.

— Пусть он привезет с собой карандаши и краски. Бертран понемногу начал все понимать.

— Сир! — восхищенно воскликнул он. — Он вас будет рисовать в то время, пока будет петь сеньора!

— Да, Бертран. Я буду настаивать на том, чтобы он меня изобразил как можно более реалистично, мне известно, насколько я изменился за последние месяцы. Возможно, эти рисунки помогут нам убедить Александра в моем бедственном положении. Кроме того, я прикажу, чтобы Джакопо сделал рисунки моего дома с внешней и внутренней сторон. Пусть обязательно покажет крысиный ход на потолке в библиотеке и мою ужасную спальню, и крохотную, неудобную ванную комнату. Если он честно изобразит нашу столовую, все поразятся тому, насколько она неприглядна.

Эти рисунки, — продолжил Наполеон, — они должны увезти с собой. Если будет необходимо, сеньора пришпилит их к нижним юбкам. Даже сэр Лоув не посмеет обыскивать великую певицу!

Вот мой план — когда Папа добьется согласия Александра, следует сформировать отряд из нескольких человек, которые тайно отправятся в Россию. Сеньора, Джакопо и его правдивые рисунки, медицинские показания доктор О'Мира. Среди них также будет Ла Касе и… Бетси-и.

Бертран был поражен.

— Бетси? Сир, вы считаете, что это следует делать?

В последнее время лицо Наполеона было постоянно суровым, но сейчас оно расплылось в улыбке.

— Конечно, Бетси-и должна поехать. Александр поддастся ее очарованию. Могу себе представить эту сцену. Великолепный Александр… и все люди из делегации постоянно ему твердят: «Да, Ваше Величество», «Конечно, Ваше Величество», или «Да здравствует царь Александр!» Но в этот момент Бетси-и начинает его поправлять, если он сделает что-то не так. Бертран, она станет идеальным свидетелем, когда станет рассказывать о том, как я был счастлив в моем маленьком деревянном павильоне, пользуясь гостеприимством семейства Бэлкум, как я не хотел оттуда уезжать и о том, каково мне жить годами в этих зараженных крысами развалинах. Это расскажет Александру английская девушка с золотистыми волосами и сверкающими добрыми синими глазами. Она даже может его подразнить, ненароком показав ему маленькую ножку из-под широких юбок. Да, Бетси-и станет главным свидетелем. Бетси-и и рисунки Джакопо.

— Но, сир, она же англичанка, это будет непатриотичным жестом с ее стороны, — заметил Бертран.

— На свете существуют тысячи англичан, которые в открытую заявляют, что меня следует освободить. Кроме того, ей будет лестно сыграть свою роль в событии мирового значения. Она сможет попасть на страницы важной исторической хроники. Бертран, я уверен, что мы сможем привлечь Александра на нашу сторону. Если он скажет остальным: «Мы совершили ошибку, и Наполеон нам больше не опасен, следует прекратить его травить…»

После этого заявления к нему присоединятся и остальные правители.

Обсуждая план, который пришел к нему, пока он ворочался без сна на узкой железной походной койке, Наполеон изменился. Он, казалось, пришел в себя и говорил вполне уверенно, как в те времена, когда у него в руках были бразды правления всей Европой.

— Сколько времени у нас займет выполнение этого плана, Бертран? — спросил он.

Маршал начал делать расчеты.

— Три месяца, чтобы получить приглашение для сеньоры и Джакопо. Через три месяца они прибудут на судне из Лондона. Они, возможно, пробудут здесь месяц. Возвращение еще три месяца. Два месяца понадобятся на переговоры между Ватиканом и царем. Потом месяц в России и еще следует какое-то время отвести на корреспонденцию между столицами, а потом еще три месяца на то, чтобы послать за вами корабль. Сир, на все мне, кажется, понадобится около двух лет.

Наполеон посерьезнел.

— Бертран, это слишком долго. Неужели я доживу до этого времени?

— Конечно, сир. Я знаю, что вы не верите новому врачу, но он весьма к вам внимателен. Нам стоит попытаться. Да, да, сир, мы должны попробовать это сделать.

3

На следующее утро Наполеон закончил свой туалет очень рано. Он отправился в сад и взглянул на безоблачное небо.

«Почему меня постоянно волнует погода? — подумал император. — Мне кажется, что она тут всегда плохая. И я должен страдать от погоды все оставшееся мне время».

Ноги у него дрожали, и император приказал Маршалу принести ему трость.

С тростью в руках он отправился по направлению к «Хаттс-Гейт». Когда к нему подошел караульный и пристроился за ним сзади, император в ярости замахнулся на него тростью.

— Назад! Оставайтесь позади, вы — болван!

Караульный некоторое время переждал, а потом осторожно продолжил следовать за императором.

Наполеон уселся в кресло на веранде Бертрана. Маршал поспешил к нему присоединиться. Никогда прежде Наполеон не выглядел так плохо. Кожа у него стала восковой, и глаза были совсем безжизненными. Он с трудом дышал.

— Вы подсчитали, что пройдет целых два года, прежде чем нам удастся открыть глаза царю, — помолчав, сказал Наполеон. — Я пришел вам сказать, что нам не следует даже пытаться это делать.

Лицо Бертрана выразило глубокое разочарование. Он внимательно взглянул на больного императора.

— Но, сир, почему вы передумали? — спросил маршал.

Наполеон пошевелился в кресле, пытаясь собраться с силами.