Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
Сильный довод, но и опасный. В неукротимости своей маиор мог не посмотреть на то, что Иван его родственник. Вполне мог уколоть кривой апонской саблей или натравить на него воинственную Афаку, а то и всех сразу переменных жен.
Впрочем, обошлось.
Сам господин Чепесюк проявил интерес к маиору.
Неизвестно, о чем говорили господин Чепесюк и неукротимый маиор Саплин, укрывшись за корявой, как жизнь простого казака, сосной. Неизвестно, говорили ли вообще. Но в летний балаган неукротимый маиор вернулся успокоенным. Он насвистывал военный марш и строго прикрикивал на рыдающих Афаку, Заагшем и Казукч, Плачущую. А Ивану крикнул весело: «Повесим скоро попа поганого! Может, завтра!»
Такой срок дал на осуществление мечты.
Сейчас, взойдя на плечо горы, Иван задохнулся.
Так широко распахнулся мир, что уже не вмещался в дыхание. Приходилось жадно хватать воздух губами, но, опять же, не потому, что забрались высоко, под самое небо, а потому, что вид широкого моря, остро разрубленного внизу длинным каменным мысом, пьянил сильнее вина.
А может, не одно море было?
Может, это два разных моря омывали берега острова?
Может, на юге, там, где вонзались в небо три грозные вершины, посыпанные серым печальным пеплом, голые, без единого кустика на склонах, может, за теми пепельными горами лежала уже Апония? Может, ее видно с тех гор? Может, видны рыжие потрепанные ветрами сосны и каменные города? И робкие жители в халатах-хирамоно, в тапочках на одну левую ногу?
– Где следы дикующих? Почему не видно следов? – дивился Иван, приглядываясь к узкой тропе. – Не смята трава, камни не потревожены.
Уверенно ступая по камням, маиор Саплин ответил:
– Следы увидишь у моря. Здесь я воспретил всему живому ходить.
Взяв перевал, спустились в долину, где по левую руку сразу резко возвысились ужасные скалистые обрывы, изрезанные водой, сырые от сочащейся влаги, а оттого поблескивающие, как огромные зеленоватые зеркала, а по правую руку туманился чудовищный провал под землю, будто сама земля, ахнув, просела, образовав такой чудовищный провал со стенами, отвесно падающими вниз, полосатыми, разного цвета, а совсем далеко внизу взгляд неясно угадывал в колеблющейся голубоватой дымке неяркое водяное сердечко бирюзового озерца, над которым бесшумно клубился и пыхал пар, как будто то озеро кипятили.
– А оно и вправду кипит, – объяснил маиор Саплин. – Так сильно кипит, что в воде можно варить мясо. Только такое мясо есть нельзя, все покрывается оно вредной накипью.
Смеясь, крикнул по-русски:
– Хочешь в Апонию, Сан?
И без того согбенный апонец, улыбаясь, начал кланяться быстро, как бамбук под ветром.
– Вот видишь, – безжалостно сказал маиор. – Ты, Сан, хочешь в Апонию, а пойдешь со мною в Россию, то есть совсем в другую сторону. Так жизнь, Сан, устроена.
Вздохнув, добавил:
– Я вот шведа бил истово. Знал, когда победим – отдохну в деревеньке, непременно, считал, крепкую деревеньку получу от государя. А что на деле? На краю земли охраняю гору серебра. Так и ты, Сан. Плыл на бусе, хотел обобрать дикующих и быстро вернуться к себе в Апонию богатым, а тебя вон куда занесло!
Пообещал:
– А занесет еще дальше! В Санкт-Петербурхе представлю самому государю. Будешь учить русских гардемаринов апонскому языку. Мы скоро, Сан, широко распространимся по всему миру.
Мечтательно прикрыл неукротимые глаза:
– И по суше распространимся. И по морям. От Балтийских волн до сказочной Америки. Плохо, что ль, омыть пыльные сапоги в теплых морях?
3
Выдохлись.
Особенно тяжело дался выход к морю.
Тропа заросла так густо, что часто терялась. Только куши Татал определял направление.
Но вышли. На песчаном берегу оглушил унылый вопль чаек, нелепые вскрики сивуча, залегшего на близких камнях. Неожиданные порывы ветра срывали с волн пену, бросали в казаков. Зато на песке враз обнаружились следы.
– Здесь много прошло людей, – удивился Тюнька. – Будто с моря сошли, а потом снова ушли в море.
Маиор подтвердил:
– Верно.
И отрывисто приказал:
– Следить за берегом впереди!
Дьяк-фантаст еще больше удивился:
– Почему следить за берегом впереди? Следы-то с моря. И уходят обратно в море. Кто-то высаживался на берег, а потом отступил.
– Молчи, Тюнька! Думаешь, если не повесили, то тебе все можно?
Дьяк-фантаст не обиделся и не испугался, но, присматриваясь, удивился еще сильней:
– В сапогах топтались на берегу. В русских сапогах.
– Как в русских?
– А так… Видишь, вмятины?.. – Но на всякий случай уточнил у мохнатого проводника: – Твои родимцы в сапогах ходят?
Куши долго что-то объяснял, делал руками сложные знаки.
– Ну? – не выдержал Иван. – Что говорит?
– А он не говорит, он показывает, – развел руками Тюнька, почти ничего не понявший из взволнованных слов Татала. – Он показывает, что тут высаживались на берег не мохнатые.
Спросил Татала:
– Апонцы?
И, не дослушав, кивнул Ивану:
– Может, и апонцы…
– Тюнька! – покачал головой Иван. – Плохо служишь.
– Да почему?
– Возьми Агеева, следуйте впереди осторожно, как говорит маиор, заглядывайте за каждую скалу, за каждый каменный выступ. Увидите, что подозрительное, сразу дайте отмашку.
А казакам приказал:
– Ни звука! Тихо идти, на цыпочках!
Далеко идти не пришлось. Уже с первого поворота, оборотясь, прижав руку к губам, монстр бывший якуцкий статистик Тюнька дал отмашку.
– Ну, чего там? – приблизившись, шепнул Иван.
– Голова лежит.
– Ты чё несешь такое?
Тюнька растерянно перекрестился:
– Вот те крест! Знакомая, кажись, голова.
– Как знакомая?
– Да Похабина голова.
– Спятил?
Оттолкнув локтем дьяка, Иван легонько глянул в щель между растрескавшимися, густо поросшими мхом камнями. Досадливо оттолкнул локтем прильнувшего сбоку Щербака.
За каменной осыпью, неряшливо попортившей низ обрыва, начинался долгий и широкий песчаный пляж. Ровный, как стекло, хорошо убитый, пляж тускло отсвечивал, как влажное зеркало. Море, вздыхая, накатывало на песок длинные плоские языки, взбивало мутную пену. Длинные языки, вкрадчиво шурша, с двух сторон играючи обходили голову Похабина, торчавшую так, будто Похабин вдруг в пески провалился. Еще полчаса, отметил про себя Иван, и захлебнется голова рыжего Похабина.
Сплюнул. Как может захлебнуться мертвая голова?
Иван присмотрелся, но крови нигде не увидел. Да и какая на песке кровь?
Выкатило голову на берег, наверное, волнами. Пожалел рыжего. Вот ведь сильно не хотел подниматься Похабин на борт бусы, плыть с монахом.
Шагах в трех от рыжей головы Похабина остановилась, выбежав из-за камней, тоже рыжая лиса. Настороженно приподняла правую переднюю ногу, тявкнула, как собака, сделала неуверенный шажок. Потом еще один.
Вытянув нос, жадно втягивала в себя влажные запахи.
Голова Похабина чихнула. Лиса отскочила, а Иван вздрогнул.
Чихнув, голова Похабина, обращенная бледным лицом в сторону Ивана, сморщилась жалобно, отплюнула набившийся в бороду песок, и выругалась. Да так кудряво, что лиса отступила
