Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес - Жорж Бордонов

проповедовали мир и согласие и призывали не брать в руки оружие без достаточных на то причин, только в угоду политическим спорам сеньоров. Даже среди владельцев имений мнения разделились: сыновья поднялись против отцов, отцы против дедов, иногда даже жены против мужей. Большая часть дворянской молодежи, недовольная спокойной и скучной жизнью в довольстве и роскоши, возбужденная примером еще не такой уж давней эпопеи крестьян в сабо, с энтузиазмом ввязалась в это дело, не думая о последствиях, в нетерпении проявить себя.

В Ла Фетельере тайно собрались, что было крайне неосторожно, все, кого в Вандее считали самыми благородными и знатными сеньорами. Решался вопрос: если «Мадам», то есть неукротимая герцогиня де Берри, высадится во Франции, надо ли браться за оружие, чтобы ей помочь? После бурного и продолжительного обсуждения сошлись на том, что восстание следует начать, если герцогине удастся поднять Прованс.

— Это обрекает выступление на неудачу, — заявил шевалье. — Юг никогда не пошевелит даже пальцем. «Мадам» всегда путала триумфальные арки, любезные слова и праздничные приветствия с желанием народа. Это большая ошибка — считать, что в Провансе доминируют роялистские настроения только потому, что там сняли голову маршалу империи. Этот случай был низкой местью и никакого отношения не имеет к реальной расстановке сил…

Вернувшись в Нуайе, он рассказал о собрании Виктории и в заключение сказал:

— В общем, мы только посотрясали воздух!

Она ответила своим чистым, прозрачным смехом, который он ценил все больше с каждым днем, он, умевший только «ржать».

«Одну за другой мы узнали две удивительные новости, — писал наш летописец. — Во-первых, стало известно о приезде герцогини де Берри в Вандею. Во-вторых — шевалье женился.

„Мадам“, в результате непонятной сделки, тайно высадилась в Марселе, положившись на ложные уверения в немедленном и всеобщем восстании. Марсельцы остались спокойны, за исключением полусотни юнцов, которые были легко рассеяны герцогом д'Эскаром. Приближенные посоветовали ее высочеству немедленно уехать. Но она решила направиться в Вандею, все также в надежде на коварные обещания. Она помнила Вандею 1828 года и считала, что это ее последний шанс. Постоянно переодеваясь, с множеством приключений, часто героико-комических, она пересекла почти всю Францию. Путешествие устроил г-н Шаретт, перед этим рассказав о совещании в Ла Фетельере и интерпретировав его по-своему, исказил общее мнение. Это было не только неосмотрительно, но и безрассудно. „Мадам“ явилась к нам как снег на голову. Несмотря на полный провал своего плана в Марселе, она выражала уверенность в полной победе в Вандее. Своим волевым решением, ни с кем не посоветовавшись, может, только с безумным Шареттом, она назначила начало выступления на 24 мая. Накануне нас всех собрали у Меслиера, где, переодевшись в крестьянское платье, пряталась герцогиня. Наши аргументы, которые были высказаны решительно, хотя и с уважением к ее особе, не возымели никакого действия на герцогиню, поддерживаемую к тому же Шареттом и некоторыми нашими товарищами.

„Мадам“ представляла себе, что наши крестьяне, которыми она восхищалась так недавно, с оружием в руках легко разобьют „красные штаны“, а затем двинутся на Париж и свергнут короля-гражданина. Услышав наши возражения, шокированная нашим сопротивлением, огорченная нашими предостережениями, ее высочество топала ногами, как маленькая девочка, у которой отобрали ее любимую куклу. И Шаретт, бросая нам в лицо тряпочные сердца, кричал в неистовстве: „Может, это разбудит вашу память!“

Мы разъехались, не зная, не понимая, что же нам делать, оскорбленные ребяческими выходками принцессы и обвинениями Шаретта, однако, я должен в этом признаться, и немного очарованные ее решительностью и мужеством. Только чудом полицейские и армейские патрули Луи-Филиппа не схватили ее во время путешествия. Мы даже спрашивали себя: а не облегчит ли прибытие „Мадам“ в Вандею задачу правительства: можно легко выявить и сразу захватить всех недовольных режимом легитимистов. Все в этой печальной истории было неясным, двусмысленным и противоречивым.

Шевалье дю Ландро, который вопреки ожиданиям присоединился к сторонникам выступления, остался с ее высочеством наедине. Он был удостоен личной аудиенции».

— Мадам, я сейчас залаю, как верный пес.

Лицо «Мадам» расцвело в улыбке.

— Вы настоящий наш друг, господин дю Ландро? Вы поддерживаете нашего дорогого Шаретта? Скажите мне «да»!

— Нет, мадам! Я его не поддерживаю! Он действует неразумно, и я думаю, что он оказал вам плохую услугу, впутав в это дело, но я завидую его убежденности.

— Господин шевалье, разве можно что-нибудь предпринимать с камнем вместо сердца?

— Может быть, так оно и лучше. Разум должен контролировать желания.

— Ну что ж! Скажите мне ваше мнение, я вам приказываю!

— Ваша милость, я старый солдат, воевал в России, под Лейпцигом и во Франции.

— Я знаю ваш послужной список, шевалье.

— Это меня удивляет! Я не думал, что вы так осведомлены о моих заслугах.

— Если бы я их и не знала, вы мне о них напомнили бы.

— Нет, ваша милость. Я ничего не прошу и не нуждаюсь ни в чем, ни в орденах, ни в чинах. Время, когда эти безделушки доставляли мне удовольствие, уже прошло.

— Мне кажется, вы не до конца искренни.

— Мой военный опыт гораздо больше моих заслуг. Он может вам пригодиться.

— Я вас внимательно слушаю.

— Мадам, крестьяне Вандеи никогда, хотя вас в этом уверили, не пойдут на смерть ради вашего сына! Мы сможем поднять только некоторых стариков да сумасбродов, готовых ввязаться в любую авантюру.

— Почему же они не пойдут за мной? Вы потеряли на них всякое влияние?

— Теперь их ведут местные кюре. А Луи-Филипп уважает религиозные чувства народа, во всяком случае, на словах, но этого достаточно, чтобы их разоружить. Они взялись за оружие в девяносто третьем потому, что Конвент убивал и изгонял их священников. Смерть Людовика XVI для них означала и истребление духовенства, поэтому на их знаменах было написано «Бог и король», и их всех посчитали роялистами. И потом, ваша милость, сознание людей во многом изменилось. Крестьяне больше нам слепо не подчиняются. Они любят нас в той мере, в какой мы служим их интересам или их тщеславию. Каждая деревня гордится тем, что имеет своего дворянина, но, кажется, и это идет к концу. Короче, нас слушают, нас уважают, но до некоего предела. А без людей как мы сможем победить «красные штаны»? Шаретт рассчитывает, что нас будет пятьдесят тысяч. Я вам скажу, что мы не наберем и несколько тысяч.

— Итак, вы тоже бросаете меня? И вы? Позвав меня в Вандею, вы бросаете меня в беде?

— Нет, ваша милость. Мы будем драться, но не надеясь достигнуть невозможного.

— Тогда почему?

— Для меня это дело чести, мадам,