Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

"Хорошо, маленькая княгиня, давайте так и сделаем. Похоже, что-то случилось с их кэбом. Знаете, в Париже они довольно хлипкие. Крайне ненадёжные …"

Мы поехали обратно в отель, и, к моему стыду, в авто меня внезапно и сильно стошнило.

"Всё в порядке, – успокоил меня Джон Уоринг, протягивая свой носовой платок, чтоб я могла вытереть глаза от слёз, поскольку плакала от унижения и обиды, – такое может случиться с каждым. Да всего пару дней назад это произошло с другим человеком, с которым я был, – человеком гораздо старше Вас. Причина в том, что Вы устали. Столь поздние вечеринки для юных девушек вредны".

У двери, прощаясь, он вдруг наклонился и поцеловал мне руку.

"Спокойной ночи, маленькая княгиня, а завтра, если захотите, мы сходим в цирк или зоопарк".

"Я бы этого очень хотела", – сумела ответить я, всё ещё пребывая в замешательстве от своего неподобающего поведения. А затем поднялась наверх.

Раздевшись с помощью Мани, я легла, уставившись в потолок. Я ненавидела Алексея и эту Гудман больше, чем кого-либо или что-либо в своей жизни. Постепенно во мне стало нарастать чувство гнева. За кого меня держат, чтобы публично так унижать? Что я такого сделала, чтобы это заслужить? Я же видела полные жалости глаза Джона Уоринга, слушая его добрый голос, который, видимо, меня предостерегал.

Ладно, подумала я, негодуя всё больше и больше. Я им, тварям, ещё покажу! Если Алексей ко мне так относится, то зачем было жениться? Я бы могла провести незамужней многие годы и всё равно остаться молодой невестой, когда пришло бы нужное время! Ведь между семнадцатью и двадцатью пятью, когда девушка официально становится старой девой, уйма лет. К чему была вся эта спешка? "Жениться на скорую руку, да на долгую муку!" Что ж, вот она, святая правда.

Медленно тянулись минуты. Но наконец я услышала, как в замке повернулся ключ Алексея. Осторожно открыв дверь, тот на цыпочках прокрался до своей половины кровати. В тусклом свете ночника я разглядела, что на сей раз он был пьян не слишком. Тем намного хуже, тем обиднее. Меня захлестнула волна ярости, и я, спрыгнув с постели, бросилась в ванную, и, схватив тяжёлый кувшин с водой, метнулась обратно, и вылила его содержимое на Алексея. Неожиданное нападение явно застало его врасплох. Шатаясь, задыхаясь и кашляя, он стоял возле своего края кровати в вечернем костюме, теперь промокшем насквозь.

"Ты маленькая чертовка, ты мегера, – наконец сурово выдавил он. – Как ты посмела …"

"Как ты посмел! Приходишь в такой час, да ещё и в своём свадебном путешествии! – вскричала я. – Я уйду от тебя навсегда и расскажу всем, что причиной была эта Гудман. Я бросаю тебя прямо сейчас – немедленно. Мне нет дела до скандала! Пусть он случится! Чем ужасней, тем лучше".

Накинув пальто, я побежала к двери, но он меня перехватил.

"Не надо, Тамара, – произнёс он, внезапно растеряв весь свой гнев. – Возвращайся в постель, и я всё объясню …"

"Тебе нечего объяснять! – парировала я. – Нечего! Сначала ты практически заставил меня выйти за тебя замуж, а теперь, не успел закончиться наш медовый месяц, прилюдно унизил и оскорбил. Что ты за человек? Если бы ты был со мной порядочным, ласковым и добрым, я б, возможно, и прониклась к тебе симпатией, а может быть, даже позже бы полюбила. Но нет! Как ты со мной обошёлся … О, я ненавижу тебя, я так тебя ненавижу!"

"А я тебя, когда ты такая, люблю! Я обожаю твою ярость, твои сверкающие глаза и всё, что в тебе сейчас есть. О, если бы ты, моя Цыганочка, всегда была такой …"

И, подняв на руки, он отнёс меня обратно в кровать.

Мы покинули Париж следующим же утром. Мне было жаль, что я не сходила в цирк и зоопарк с Джоном Уорингом и что мне не представилась возможность должным образом отблагодарить его за внимание. В глубине души я надеялась, что когда-нибудь мы встретимся вновь.

Наша обратная поездка прошла бы без происшествий, если б Алексей не умудрился просадить все свои карманные деньги (коих у него было предостаточно, когда он уезжал из Парижа), играя в карты в поезде с тремя незнакомыми джентльменами, и ему пришлось потом занимать у меня и даже у Мани.

Затем, уже в Берлине, где по моей необдуманной просьбе мы остановились на ночь, чтобы послушать Карузо в "Аиде", Алексей вдруг исчез во время второго акта, под предлогом того, что отойдёт немного выпить, дабы развеять "невыразимую скуку" оперы, и я не видела его до восьми часов следующего утра. Прождав его в Оперном театре до тех пор, пока там не осталось никого, кроме меня, я вернулась одна в отель, гадая, что же, Боже правый, с ним случилось на этот раз.

Когда же наконец появился, он был так безбожно пьян, что не мог вспомнить, где шлялся и что делал. У него не осталось при себе ни копейки, и он даже потерял, либо раздарил, либо у него украли золотой портсигар и жемчужные запонки и шпильки.

Мне было стыдно, что Маня увидела его в таком состоянии, в перепачканном смокинге, помятом цилиндре и расстёгнутой вечерней рубашке, в проёме которой виднелась волосатая грудь, но она уже находилась в комнате, когда он пришёл, и с этим ничего нельзя было поделать. На самом деле вышло даже к лучшему, что она там оказалась, так как я не смогла бы справиться с ним в одиночку. Итак, мы вместе его раздели и уложили в постель.

"Не смей об этом дома никому рассказывать! – строго сказала я ей. – Перекрестись и поклянись перед иконами, что ты этого не сделаешь".

"Слушаюсь, Ваше Сиятельство, я не стану. Пусть у меня лопнут глаза, если я это сделаю", – ответила она, совершив крестное знамение и поклонившись в сторону икон, которые, естественно, всегда путешествовали со мной. Но её глаза наполнили слёзы, и она, закрыв передником лицо, выбежала вон.

Тем же вечером мы с Берлином попрощались и оставшуюся часть пути преодолели без каких-либо инцидентов.

Вернувшись в Петербург, мы поселились в бывшем особняке княгини Агриппины Ивановны, подаренном ею Алексею на свадьбу.

Сама же она предпочитала жить за границей, в основном в Париже и на Итальянской Ривьере, и в течение многих месяцев дом пустовал и за него отвечал только Сергей, ее