Том 3. Кавалер дю Ландро. Огненный пес - Жорж Бордонов

— Водки, самой крепкой! — приказала она.

На кровати расползалось зловонное пятно. Шевалье издал крик раненого зверя, к нему вернулось сознание, и он сжал зубы, чтобы подавить стон. Его широко открытые глаза, немного мутные и дрожащие, выразили Виктории признательность. Вошел Десланд с бутылкой.

— Юбер, сейчас будет очень больно.

И она вылила почти полбутылки в зияющую рану. Большое тело шевалье выгнулось дугой, у него вырвался сдавленный стон. Виктория показала на пятно Десланду.

— Вот от чего он умирал! Этот дурак доктор не продезинфицировал рану и позволил ей закрыться.

— А он так обрадовался, что она быстро затянулась. Он еще сказал: «Заживает как на собаке! Какое здоровье!»

— Лезвие косы, даже только что наточенной, не бывает чистым. Оно могло касаться какой-нибудь падали… Впрочем, довольно разговоров. Надо переодеть его и поменять белье. Позовите слуг, пусть помогут.

— А куда его пока положить?

— Может быть, в кресло? Подождите, Десланд, дайте подумать. Принесите ковер из моей комнаты.

Шевалье положили почти на то самое место, где лежала умирающая Тримбаль. Десланда это неприятно поразило, у него даже ноги стали ватными. И Виктория его обругала за медлительность и неловкость. Но он почти не отреагировал, его испуганный взгляд, словно магнитом, притягивало распростертое большое тело друга. Его сердце сильно забилось. Если бы он был один, то сел бы около шевалье и взял его руку в свою, «чтобы помочь». Он почти упрекал Викторию за ее твердость, неженскую нечувствительность. Он готов был пожалеть, что написал ей.

«Напрасно она его беспокоит, — думал он. — О, мой Бог! Вы, который знает истину, будьте милосердны к нему! По крайней мере, дайте надежду, что мы не расстанемся так рано и навсегда, что встретимся в другом мире!»

— Десланд, — вернул его к действительности голос Виктории, — огонь почти погас! От вас никакой помощи!

Когда шевалье опять уложили в кровать, она спустилась на кухню, достала из дорожной сумки и смешала какие-то травы и порошки. И опять она отказалась от чашки с бульоном, приготовленной Евгенией Десланд. Вернувшись в комнату шевалье, Виктория присыпала рану снадобьем, наложила повязку, укрыла его еще одним одеялом, поправила огромную красную пуховую перину. Жена Десланда заглянула в комнату:

— Может, господин шевалье поест? — спросила она.

— Вы только и думаете, что о еде!

— Еще вчера он попросил приготовить его любимое блюдо.

— Какое?

— Часть мелко рубленной и хорошо прожаренной гусятины и два добрых куска мяса.

— Прекрасная пища для больного в горячке! Но неважно! Немного бульона ему будет достаточно плюс успокоительное, и пусть спит.

— А вы, мадемуазель?

— Я останусь возле него. Принесите мне что-нибудь и позаботьтесь о дровах.

Она заняла свою небольшую комнату, смежную с комнатой шевалье, которую он специально выбрал для нее еще в первый приезд в Нуайе. Чтобы выйти, надо было пересечь большую комнату, пройти мимо кровати Ландро. Таким образом, она была всегда на виду у него, и он мог следить за ее уходом и возвращением. Что это? Ревность? Тирания? Виктория не знала. Это была еще одна странность дю Ландро. Он ее обожал, выполнял все ее желания, сердился, если она была «немного слишком любезна» с каким-нибудь гостем, затем вдруг отворачивался от нее, пресыщался ею, угрюмо или агрессивно отвечал на вопросы, а то замыкался в высокомерном молчании, чтобы затем, утомившись, «отпустить ее по своим делам».

В этот раз все было иначе. Во-первых, он целую неделю находился между жизнью и смертью, каждый вечер его состояние ухудшалось. Виктория уже начала терять надежду, склоняться к мысли об ампутации ноги. Она отправила Десланда за врачом, который спас его дочку.

— Но, мадемуазель, — ответил Десланд, — я уже посылал. Он сам сильно заболел и не встает с постели.

— Тогда я сама поеду!

— Нет, мадемуазель, я сам еще раз съезжу. Может, доктор уже поправился.

— Запрягите двух самых лучших лошадей и сами садитесь на козлы.

Старый солдат-доктор приехал, кашляя и чихая, осмотрел ногу, похвалил Викторию за ее действия. Затем прописал некоторые лекарства.

— Ногу вы, конечно, ему сохранили, — сказал он. — Рана серьезная, но не смертельная. Только он не сможет уже ездить на коне, как прежде. И чтобы забраться в седло, вы будете подставлять ему скамеечку.

Шевалье выздоравливал шесть месяцев. После чего ему снова пришлось учиться ходить, сначала опираясь на костыли.

— Ах! — возмущался он. — Ну, парень меня и свалил! Ты помнишь, Десланд, того ветерана в России? Он говорил, что ноги у него как деревянные. Вот у меня то же самое!

Через несколько шагов он уже кусал губы, лоб его покрывался испариной.

— Только обошел вокруг дома, а уже мокрый. Какая нелепость. И это «Ужас синих»? Сейчас меня не испугается и ребенок.

Через некоторое время, на прогулке, он отбросил костыли и на дрожащих ногах продолжил движение. Он споткнулся о булыжник, чуть не упал. Виктория подхватила его под руку, поддержала.

— Ну что, дорогая моя, — сказал он усмехаясь, — настал час вашего триумфа! Несчастный подагрик в вашем полном распоряжении. Роли переменились. Женщины любят инвалидов, это всем известно. Они могут командовать, руководить, управлять, не боясь упреков и наказаний… Они что хотят, то и делают… О! Конечно, есть некоторое неудобство в постели… Инвалид в постели, это не очень аппетитно. Но с другой стороны — сколько преимуществ!

Он почувствовал, что она отпустила его руку, понял внезапно всю несправедливость и жестокость своих слов. Шевалье повернулся и, пошатываясь, подошел к ней. Она застыла на месте, бледная, как стена.

— Прости меня, Виктория… Я прошу у вас прощения. Я не думал, о чем я говорил… Вместо того чтобы самому справиться со свалившимся на меня несчастьем, я взвалил его на вас… Виктория, ни одна женщина не смогла бы заботиться обо мне, как вы. Я обязан вам жизнью.

— Вы мне ничем не обязаны.

— В подобных случаях спасают только того, кого любят. Любовь заставляет действовать правильно, придает смелости.

— У нас на Рейне любая женщина умеет лечить раны. Мы слишком далеко от докторов.

— Но все-таки есть в вашей самоотверженности… хоть немного любви?

— Я не знаю, Юбер.

— А! Ну что ж…

— Просто я не могла смириться с мыслью, что могу вас потерять.

Странное, никогда раньше не испытанное чувство, какая-то особая теплота наполнила сердце шевалье. Он сжал руку Виктории, и они пошли так, молча, как влюбленные, только что нашедшие свое счастье, немного не в себе от мысли, что достигли вершины блаженства.

В тот же вечер после ужина, вместо того, чтобы выкурить одну-две трубки, болтая с Десландом, шевалье решил