Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

Длинный стол в форме подковы был украшен белоснежными цветами, и высокие белые свечи медленно горели в восьми массивных серебряных канделябрах, расставленных по нему на равном расстоянии друг от друга. Точно посередине стола стояло огромное серебряное блюдо, похожее на миниатюрную ванну. И действительно в нём с комфортом мог бы поплескаться, вытянувшись во весь рост, младенец. Выполненное в стиле ампир, оно являлось подарком самого Наполеона прадеду Якову Дмитриевичу, а потому использовалось только в торжественных случаях, подобных этому. В остальное же время оно проводило бо́льшую часть своей скучной жизни в тёмном банковском хранилище серебра.

Помимо стоявших на столе, мягкое и волшебное сияние излучала длинная цепь свечей, расположенных на карнизе бальной залы. В помещении не было никакого другого освещения, кроме света свечей, и, отражаясь в зеркальных стенах (из-за которых бальная зала и получила своё название "Хрустальной"), зрелище напоминало прекрасную сцену из сказки.

Согласно обычаю, я сидела рядом с Алексеем во главе "подковы" лицом ко всем гостям, и время от времени кто-нибудь из них выкрикивал: "Горько, горько …" – это означало, что для того, чтобы подсластить "горечь" того, что они ели или пили, нам следовало сразу на глазах у всех начать целоваться. Для меня это было не столь мучительно, как интимные поцелуи Алексея, и я не особо возражала против такой игры.

Но ужин казался бесконечным, и, хотя поначалу была ужасно голодна, я обнаружила, что по ходу трапезы не могу съесть больше одного куска с каждого блюда.

Шампанское лилось рекой, так что бокал Алексея ни на секунду не пустел. Вскоре он стал тяжело дышать и цепко сжимать под столом мою руку. Когда же я её выдернула, тот наступил мне на ногу своим тяжёлым сапогом, крепко её зафиксировав. Помня Мамины наставления слушаться своего мужа, пусть даже тот вёл себя странно, я не протестовала, хотя чувствовала себя крайне неуютно и мою затёкшую ступню стало покалывать.

Наконец мы добрались и до десерта – высокого замка из мороженого, на вершине которого под золотым навесом в форме короны стояла пара маленьких фигурок, символизировавших нас с Алексеем.

Однако самыми вкусными мне показались традиционные свадебные конфетки, завёрнутые в белый атлас с крошечными цветочками апельсина на каждой. На других блюдах с конфетами вместо цветков апельсина лежали мелкие серебряные безделушки, которые гости могли забрать домой в качестве сувениров.

Как только ужин завершился, я поспешила переодеться, так как в тот же вечер мы уезжали в Париж и времени оставалось не так уж много.

Мой "медово-месячный" дорожный костюм был из бледно-голубой ткани, а шляпка – того же цвета, но увенчанная розовой розой.

Перед отъездом, опять же согласно обычаю, мы все на минутку присели в тишине и произнесли про себя короткую молитву. Затем последовали объятия и поцелуи, смех и слёзы, и мы отправились на вокзал в сопровождении только членов семьи и друзей жениха и невесты.

А когда поезд тронулся, Ванька вдруг вскочил на подножку и, обняв меня так, что у меня затрещали кости, прошептал: "Помни, что бы ни случилось, мы принадлежим тебе, а ты – нам. С Богом, душенька, с Богом!"

До того, как состав набрал скорость, он спрыгнул и стоял, маша мне рукой, пока изгиб железной дороги не скрыл его из виду.

"Ваше Сиятельство, кровати уже застелены", – сказал проводник спального вагона, кланяясь и улыбаясь с таким глупым, всезнающим видом, что мне захотелось влепить ему пощёчину.

"Вот и прекрасно, – воскликнул Алексей, вкладывая в ладонь мужчины серебряный рубль и беря меня за руку. – Пойдём, Тамара, ты, должно быть, очень устала. Тебе пора ложиться спать".

У купе он, покуривая, остался ждать в коридоре, я же тем временем туда вошла и с помощью своей горничной Мани стала медленно раздеваться. Было приятно видеть её привычно улыбавшееся лицо и слушать её болтовню.

"Я разложила Ваши вещи так, как Вам нравится, – сказала она и посмотрела на меня своими большими голубыми глазами, полными любви и ободрения. – Вот Ваша личная подушка и любимый Слон Слонович".

С самого раннего детства я спала, подложив под живот игрушечного бархатного слоника по кличке Слон Слонович, "чтобы не чувствовать себя пустой и голодной", как всегда говорила. И теперь он был здесь, со мной, облачённый в свой новый красный пиджак и с новым красным галстуком на шее. Маня его перед медовым месяцем отмыла, и, хотя он был старым и потрёпанным, после купания, по крайней мере, стал чистым.

Когда я уже улеглась в постель, Маня, подоткнув мне одеяло и включив голубой ночник, из купе удалилась. Но перед уходом она наклонилась и, перекрестив меня, поцеловала в макушку.

"Первая брачная ночь!" Всякий раз, услышав эти слова, я тут же представляю себе стандартное купе спального вагона; голубой свет; белоснежную батистовую ночную рубашку, валяющуюся на полу, скомканную и рваную; пустую бутылку из-под красного вина на прикроватном столике; спящего мужчину и Слона Слоновича, которого впервые в его жизни зашвырнули на вешалку для шляп.

Юная новобрачная

В Париже мы отправились в "Отель-де-Франс" – тот самый старинный отель, в котором бабушка Александра останавливалась с Мамой, когда та была ещё маленькой.

Комнаты, обитые бордовым плюшем, выглядели очень старомодно, и я подумала, что, возможно, нам выделили как раз те Бабушкины апартаменты. Я попыталась это выяснить, но их приезд сюда случился так давно, что портье, хотя и отнёсся с пониманием к новобрачной, чьи родные некогда жили в том же отеле, и проявил к ней интерес, не смог точно сказать, поселили ли их тогда именно в этот номер. Однако посчитал, что, вероятно, так и было. Конечно же, мне хотелось в это верить, и я ходила по комнатам, представляя себе, как Бабушка мерила их шагами, заламывала руки и плакала из-за того, что её бросил Михаил. И я видела Марину, свою собственную будущую мать, дрожавшую от страха, когда она слушала эти душераздирающие звуки. Ведь именно тогда она написала своей тёте Наталье то жалобное письмецо … И именно здесь, в Париже, Александра умерла, возможно, вот на этом моём брачном ложе. Кто знает?

Никогда прежде не посещав Париж, я приняла решение осмотреть его как можно доскональнее, по крайней мере, по утрам, пока Алексей ещё почивал. Поскольку мы каждый вечер выходили в свет, засиживаясь допоздна, а то и до рассвета, он мог потом спать часами